Никогда въ моемъ воспоминаньи —
Будто бы изъ бронзы изваянье —
Не исчезнетъ объявленье это,
Что́ представила однажды мнѣ газета
«Указатель Справокъ», — посвященный
Пруссіи cтолицѣ просвѣщенной.
О, дорогой Берлинъ мой! Знаю я,
Что будетъ вѣчно слава зеленѣть твоя,
Какъ зелень «Липъ» твоихъ не увидаетъ…
Ну, что́ Тиргартенъ? Какъ онъ поживаетъ?
Попрежнему ли въ немъ живетъ
Животное, что́ мирно пиво пьетъ
Съ блондинкою женой въ краю благочестивомъ,
Гдѣ нравовъ чистота съ холоднымъ пивомъ.
Любезный мой Берлинъ! Теперь въ кого
Ты сыплешь стрѣлы остроумья своего?
Въ мое вѣдь время у тебя въ стѣнахъ
Лишь двое упражнялись въ остротахъ:
Высоцкій и извѣстный принцъ наслѣдный —
Тотъ, что́ теперь на тронѣ. Бѣдный!
Онъ съ той поры ужъ не остритъ,
И грустно голова съ короною виситъ.
Къ монарху этому вѣдь слабость я питаю,
Отчасти схожи мы — я полагаю:
Талантъ, блестящій умъ, — и я навѣрно
Народомъ управлялъ бы такъ же скверно.
Для насъ равно противно, дико
Прекрасное чудовище — музыка;
Поэтому онъ протежируетъ безъ мѣры
Убійцу музыки — маэстро Мейербера.
Что государь бралъ деньги отъ него —
Фальшивый слухъ. Вѣдь мало ли чего
Не принимаемъ мы на вѣру!
Ни гроша государь не стоитъ Мейерберу;
И нашъ маэстро, для него въ Берлинѣ
Дирижируя оперой, понынѣ
Всю плату тоже en monnaie de signe беретъ —
На мѣсто денегъ ордена, почетъ;
И онъ — я смѣло въ этомъ поручусь —
Работаетъ pour le roi de Prusse.
При мысли о тебѣ, Берлинъ родной,
И университетъ встаетъ передо мной.
Тамъ скачутъ мимо красные уланы,
Реветъ труба, грохочутъ барабаны
И музыки солдатской звуки
Проходятъ даже въ храмъ служителей науки.
Ну, какъ живется въ немъ профессорамъ,
По длиннымъ болѣе иль менѣе ушамъ,
Мнѣ памятнымъ? Слащавый, какъ конфектъ,
Изящный трубадуръ Пандектъ
Де-Савиньи что́ дѣлаетъ? Быть-можетъ,
Его давно ужъ червь въ могилѣ гложетъ;
Не знаю; смѣло мнѣ сказать, друзья,
Вы можете — не испугаюсь я,
И Лотта нѣтъ на свѣтѣ! Смертный часъ
Бьетъ для собакъ такъ точно, какъ для насъ,
Тѣмъ болѣе для тѣхъ собакъ, конечно,
Которыя на разумъ лаютъ вѣчно
И всѣхъ свободныхъ нѣмцевъ между нами
Охотно-бъ римскими подѣлали рабами.
А Масманъ съ плоскимъ носомъ? Онъ
Все живъ еще или похороненъ?
О, для меня пусть остается тайной,
Коль онъ издохъ! Иначе чрезвычайно,
До слезъ я огорчусь. О, да,
Пусть долгіе еще года
На ножкахъ маленькихъ онъ сѣменитъ по свѣту,
Къ всеобщей радости!.. Ахъ, я фигурку эту
Любилъ такъ долго! И до этихъ поръ
Ее передъ собой мой видитъ взоръ:
Хоть ростомъ крошеченъ, какъ точка,
Онъ пилъ, однако же, какъ бочка,
Съ студентами своими же — и разъ
Отъ пива юноши пришли въ такой экстазъ,
Что на гимнаста вдругъ посыпались побои, —
Да и какіе!.. Юные герои
Хотѣли доказать, что силу кулаковъ
Понынѣ, несмотря на ходъ вѣковъ,
Хранятъ Туснельдовы и Германовы внуки…
Германскія невымытыя руки
Безъ перерыва колотили… Точно градъ
Ударовъ сыпался… Потомъ пинками въ задъ
Усердно угощали. И терпѣла
Все кляча бѣдная. «Предѣла
Нѣтъ изумленью моему, —
Воскликнулъ я къ нему: —
Откуда у тебя терпѣнье
Переносить такое колоченье?
Ты — новый Брутъ!»
Но Масманъ отвѣчалъ мнѣ: «Тутъ
Все дѣлаетъ количество большое».
Да, à propos; какъ нынѣшней весною
Въ Берлинѣ уродились рѣпа, огурцы?
А литераторы? Такіе-жъ молодцы,
Такіе-жъ бравые, какъ прежде, и понынѣ?
И генія попрежнему въ поминѣ
Межъ ними нѣтъ? А впрочемъ, для чего
Намъ геній? Лучше безъ него
Мы проживемъ, — намъ болѣе отрады
Доставятъ скромные и набожные взгляды;
И нравственные люди намъ дадутъ
Хорошее, котораго въ нихъ много. Тутъ
Все дѣлаетъ количество большое.
А офицеры гвардіи? Какое
Ихъ поведенье? Все хранятъ
Надменный видъ, нахальный взглядъ
И узко зашнурованную талью?
Попрежнему всѣхъ прочихъ какъ «каналью»
Третируютъ? Смотрите, господа,
Поосторожнѣе, чтобъ не стряслась бѣда!
Еще не прорвалась плотина, но
Уже трещитъ, трещитъ давно.
И Бранденбургскія ворота по сю пору
Попрежнему широки и высоки. Скоро
Случиться можетъ, что за нихъ швырнуть
Васъ всѣхъ и съ принцемъ прусскимъ. Тутъ
Все дѣлаетъ количество большое.