Всё бледней мерцают звёзды,
И над озером туманы
Поднялись как привиденья,
Волоча свой белый саван.
Пир погас, огни потухли;
И попы и прихожане
Разлеглись на кровле храма
И храпят на лужах крови.
Нету сна лишь красной куртке.
При огне последней лампы
С сладострастно-злобным визгом
Жрец лепечет истукану:
«Вицли-Пуцли! Пуцли-Вицли!
Мой божочек Вицли-Пуцли!
Позабавился ты нынче
И понюхал ароматов.
Недурна ведь кровь испанцев?
Как дымилась аппетитно!
А твой лакомый носишка
Так и лоснился довольством!
Завтра мы коней заколем,
Благородно-ржущих чудищ.
Духи ветра их родили,
Любодействуя с моржами.
Будь умён — и я зарежу
Для тебя обоих внуков,
Мальчуганов с сладкой кровью,
Услаждающих мне старость.
Только будь умён — и больше,
Больше дай побед нам новых!
Дай побед нам, мой божочек!
Пуцли-Вицли! Вицли-Пуцли!
Истреби врагов ты наших,
Этих выходцев, приплывших
К нам из дальних и доныне
Не открытых стран заморских!
Что им дома не жилося?
Голод гнал иль преступленье?
Правду молвит поговорка:
От добра добра не ищут!
Что им нужно? Набивают
Нашим золотом карманы
И хотят, чтоб нам блаженство
Где-то на́ небе досталось.
Нам сперва казалось — это
Существа породы высшей,
Дети солнца; им, бессмертным,
Гром и молния подвластны.
Но они такие ж люди,
Так же смертны! Нынче ночью
Я ножом своим изведал
Человечность их и смертность.
Те же люди! и не лучше
Нашей братьи. А иные
Есть и гаже обезьяны:
Обросла вся рожа шерстью.
Говорят, в штанах запрятан
У иных и хвост такой же.
Если ты не обезьяна,
И штанов тебе не нужно!
Да и нравственно-то гадки!
Ничего им нет святого:
Слышал я, что пожирают
И своих богов-то даже.
Истреби ты этих гнусных
Нечестивцев, богоедов!
Дай побед нам, Вицли-Пуцли!
Вицли-Пуцли! Пуцли-Вицли!»
И в ответ жрецу раздался
Голос бога, грустный, хриплый
И глухой, как ветер ночи,
Речь ведущий с камышами:
«Жрец ты мой! мясник кровавый!
Резал ты народу много.
Наточи теперь свой ножик,
Распори себе ты брюхо!
Из распоротого брюха
Упрыгнёт душа — поскачет
По каменьям, пням и кочкам
На лягушечью трясину.
Там сидит царица жаба,
Тётка мне. Она промолвит:
„Здравствуй, душенька! Здоров ли
Мой племянничек любезный?
Как-то он в сияньи солнца
Вицли-пуцельствует нынче?
Всё ль отмахивает счастье
От него и мух и думы?
Иль в железных, чёрных лапах,
Омочённых в яд ехидны,
Он сидит у Кацлагары,
Злой богини бед и горя?“
Отвечай, душа без тела:
„Шлёт поклон свой Вицли-Пуцли
И от всей души желает,
Чтоб тебе, проклятой, лопнуть!
Ты войну ему внушила,
И совет твой стал бедою.
Наступает исполненье
Горьких древних предсказаний,
Что погибель будет царству
От пришельцев с бородами;
Что с Востока принесут их
Деревянные к нам птицы.
Есть и старое присловье:
Бабья воля — божья воля!
Божья воля крепче вдвое,
Если баба — матерь божья.
А она мне и враждебна,
Гордая царица неба,
Непорочная девица,
Чудотворка, чародейка.
Под её щитом испанцы
Победят нас, — и погибну
Я, из всех богов жалчайший,
С бедной Мексикою вместе“.
Как исполнишь порученье,
Пусть душа твоя в трясину
Заползёт — и спит спокойно,
Чтоб моих не видеть бедствий.
Этот храм падёт, а сам я
Погребусь в огне и дыме
И в развалинах, — и больше
Никому меня не видеть.
Но я буду жив: мы, боги,
Долголетней попугаев;
Как они же, мы линяем
И меняем только перья.
В край врагов моих, известный
Под названием Европы,
Я уйду. Мне там открыта
Будет новая карьера.
Превращусь из бога в чёрта,
Адским пугалом там стану
И, как злейший враг, с врагами
Поступать начну жестоко.
Стану их терзать и мучить
И пугать толпой видений;
Предвкушенье ада, серу,
Всюду нос их будет чуять.
Мудрецов их, дураков их
Соблазнять начну я; стану
Щекотить их добродетель,
Чтоб она как … смеялась.
Да, я буду чёртом, чёртом!
И сведу теснее дружбу
С Астаротом, Вельзевулом,
Сатаной и Велиалом.
И с тобой сойдусь я, Лили,
Мать греха, змея-ползунья!
Ты изящному искусству
Лжи и зла меня научишь
Милой Мексики не в силах
Я спасти от разрушенья;
Но отмщу ужасной местью
Я за Мексику родную!»