После битвы при Арбеле
Александр, великий царь,
Насовал в свои большие
Македонские штаны
Земли Дария и войско,
Двор, гарем, коней и женщин
Деньги, вещи золотые,
Скиптр, корону и слонов,
А в шатре у Кодомана,
Убежавшего, чтоб тоже
Не попасть в штаны врага,
Юный царь нашел шкатулку
Небольшую, золотую
И украшенную пышно
Мозаикою, резьбою
И отделкой из камей.
В этом ящичке, который
Сам сокровищем являлся,
Дарий цвет своих сокровищ —
Лейб-каменья сохранял.
Отдал их своим солдатам
Александр и потешался,
Что игрушки эти взрослых
Веселили, как детей.
К милой матушке отправил
Он брильянт неоцененный;
Перстень Кира был печатью —
Брошкой сделался теперь.
Аристотелю седому
Он послал в подарок оникс
Для его больших коллекций
Разных редкостей земных.
Были в той шкатулке перлы —
Нитка чудная, когда-то
Подаренная Атоссе
Лже-Смердисом, самозванцем.
Перлы те, однако, были
Не лже-перлы, и веселый
Победитель их в подарок
Дал танцовщице Таис.
Украшали эти перлы
Косу чудную ее
В ночь, когда она вакханкой
В Персеполисе плясала
И швырнула дерзко факел
В царский замок, заблиставший
Ярким заревом пожара,
Точно пышным фейерверком.
Но прекрасная Таис
Жизнь скончала в Вавилоне
От болезни вавилонской,
И тогда все эти перлы
С молотка пошли в продажу.
Их купил мемфисский жрец
И привез с собой в Египет,
Где они потом лежали
На столе у Клеопатры.
Их толкла она и вместе
С винной влагою глотала,
Чтоб Антония дурачить.
Сын последний Омайядов
Их привез с собой в Кордову,
И они блистали ярко
На тюрбане у калифа.
Третий Абдерам украсил
Ими грудь на том турнире,
Где пробил он тридцать колец
И Зюлеймы юной сердце.
Вместе с царством мавританским
Перешли и эти перлы
К христианам и попали
К королям кастильским в руки.
На испанских государях
Красовались эти перлы
При торжественных турнирах,
Травлях, шествиях священных,
Также при ауто-да-фе,
Где величества с балконов
С наслажденьем обоняли
Запах жареных жидов.
А потом Мендизабелем,
Внуком чорта, эти перлы
Были отданы в залог
Для покрытья дефицита.
Наконец, они явились
В Тюильри, в придворных залах,
И сверкали там на шее
Баронессы Саломон.
Так из рук ходила в руки
Эта нитка. Но с шкатулкой
Дело проще обошлось:
Александр ее оставил
Для себя и спрятал в ней
Песни дивного Гомера,
Своего любимца; ночью
Ставил он шкатулку эту
К изголовью, и оттуда
Появлялися герои,
Ликом светлые, и в грезы
Пробирались к Александру,
Век иной, иные птицы!
Ах, и я любил когда-то
Слушать песни о деяньях
Одиссея и Пелида.
Так пурпурно, лучезарно
У меня на сердце было,
Виноград венчал чело,
И вокруг гремели трубы!
Смолкни, вопль воспоминанья!..
В триумфальной колеснице
Все разбито! и пантеры,
Что везли ее, и девы,
Что вокруг меня плясали, —
Все издохли, да и сам я
Изувечен, пресмыкаюсь.
Смолкни, вопль воспоминанья!
Смолкни, вопль воспоминанья!
Речь повел я о шкатулке
И при этом вот что думал:
Будь моей шкатулка эта,
И не будь я приневолен
Обратить ее в монету,
Я бы в ней тотчас же спрятал
Песни нашего раввина
Иегуды бен-Галеви —
Песни радости, газелы,
Песни скорби и страданья.
Дал бы это все списать
Самым лучшим из цофаров
На пергаменте чистейшем
И в шкатулку золотую
Эту рукопись вложил,
И поставил бы шкатулку
Я на столик, у постели, —
И, когда б друзья, придя
В дом ко мне, дивиться стали
Чудной пышности ее
И резьбе миниатюрной,
Но тончайшей, и отделке
Из каменьев драгоценных,
Я сказал бы им с улыбкой:
Это что! — одна простая,
Скорлупа, а в ней сокрыта
Вещь гораздо драгоценней:
В этом ящике — брильянты,
Блеск которых — отраженье
Блеска солнца; в нем рубины,
Налитые кровью сердца;
В нем надежды благодатной
Изумруды; в нем и перлы,
Чище тех, что дал Атоссе
Самозванец Лже-Смердис, —
Перлов, после украшавших
Всех почетнейших особ
На земле подлунной нашей:
Клеопатру и Таис,
И служителей Изиды,
И монархов мавританских,
И испанских государынь,
И мадам фон-Саломон.
Эти диво-перлы — только
Бледно-матовый нарост
Бедной устрицы, лежавшей
Под волнами океана.
Но в моей шкатулке перлы
Из души прекрасной вышли —
Из души, неизмеримей
Самой бездны океана.
Эти перлы — слезы рабби
Иегуды бен-Галеви;
Ими он оплакал гибель
Своего Иерусалима,
Нанизались перлы-слезы
На златую нитку рифмы
И из кузницы искусства
Драгоценной песнью вышли.
Это песня слез жемчужных —
Тот всемирно знаменитый
Плач, который днесь поется
Под рассеянными всюду
Иудейскими шатрами
В день девятый Аба — день
Разрушенья грозным Титом
Стен святых Иерусалима.
Эта песнь — Сионский гимн
Что Иегуда бен-Галеви
Скорбно пел перед кончиной
На развалинах священных.
В жалком рубище, босой,
Там сидел он на обломке
Опрокинутой колонны,
И на грудь к нему спадали
Волосы, как дряхлый лес,
Фантастично оттеняя
Лик его печальный, бледный,
С вдохновенными очами.
Так сидел он там и пел,
Как пророк времен минувших
И казалось — из могилы
Встал старик Иеремия.
Внемля звукам дикой скорби,
Смолкли птицы меж развалин;
Даже коршуны с участьем
Собирались вкруг певца.
Но по этой же дороге
Ехал дерзкий сарацин;
На седле качаясь гордо
Он пустил копьем блестящим
В грудь несчастного певца
И, свершив убийство, быстро,
Точно призрак окрыленный,
Полетел своей дорогой.
Кровь певца текла спокойно,
И спокойно песню скорби
Он допел, — и был предсмертный
Вздох его: Иерусалим!
Есть старинное преданье,
Будто этот сарацин
Был совсем не злой убийца,
А переодетый ангел,
Небом посланный за тем,
Чтоб отнять его любимца
У земли и в мир блаженных
Без мучений перенесть.
Там, — гласит преданье это, —
Ожидал его прием,
Очень лестный для поэта, —
Ожидал сюрприз небесный.
Целым хором светлых духов
Был он с музыкою встречен
И приветствован, как гимном,
Рядом собственных созданий —
Этих чудных брачных песен,
Этих гимнов Гименею,
Полных страсти, ликованья.
Что за тоны! что за звуки!
Стройно с песнями сливались
Трели скрипок, виолончелей,
И торжественно гремели
И литавры и кимвалы
И чудесно, гармонично,
В необъятной шири неба,
Отдавалось громким эхом:
«Лехо Дойди Ликрас Каллэ!»