За кровавым днём сраженья
Наступила ночь триумфа.
Сотни тысяч ярких плошек
Всюду в Мексико пылают.
В свете сотен тысяч плошек
И в огне костров смолистых
Как в дневном стоят сияньи
Все дома, дворцы и храмы… —
И кумирня Вицли-Пуцли,
Что своей кирпично-красной
Массой так напоминает
Колоссальные строенья
Ассириян, вавилонян
И египтян, как их видим
Мы в изящнейших рисунках
Генри Мартина, британца.
Те ж громадные террасы,
По которым кверху, книзу,
Вдоль и вширь свободно ходит
Много тысяч мексиканцев.
На ступенях всюду группы
Диких воинов пируют,
В опьяненьи от победы
И от пальмового сока.
К кровле храма эти всходы
Поднимаются зигзагом,
К окружённой балюстрадой
И громаднейшей платформе.
Там на жертвеннике-троне
Восседает сам великий
Вицли-Пуцли, кровожадный
Бог войны. Он страшно-злобен;
Но наружность так затейна
И так вычурно-забавна,
Что при тайном содроганьи
Смех невольно возбуждает.
Замечаешь в нём, вглядевшись,
Будто родственное что-то
С Бледной базельскою Смертью
И с брюссельским Манкен-Писсом.
Справа все стоят миряне;
Все попы стоят налево.
В ризы из узорных перьев
Облачилось духовенство.
А на мраморных ступеньках
Алтаря сидит столетний,
Безволосый, безбородый
Человечек в красной куртке.
Это жрец главнейший. Точит
Он ножи свои; с усмешкой
Точит их — и всё порою
Смотрит искоса на бога.
И как будто понимая
Эти взгляды, Вицли-Пуцли
И ресницами моргает,
И сжимает даже губы.
Тут же жмутся на ступеньках
Храмовые музыканты
С барабанами, с рогами.
Треск и стон стоит ужасный!
Треск и стон стоит ужасный!
Вот и певчие запели
Мексиканское la.
Ну, точь-в-точь мяучат кошки!
Да, точь-в-точь мяучат кошки,
Но из крупной той породы,
Что людей хватают вместо
Крыс — и тиграми зовутся!
И лишь только эти звуки
Донесёт на берег ветер,
У испанцев, там приставших,
Заскребут на сердце кошки.
Там, под ивами, уныло
Всё стоят они и смотрят…
Смотрят пристально на город,
Отражающий на тёмной
Влаге озера, как будто
Им назло, огни триумфа.
Все стоят как бы в партере
Колоссального театра.
Кровля ж храма Вицли-Пуцли
Вся сияет, словно сцена.
Там играют в честь победы
Нынче пьесу под заглавьем:
«Человеческая жертва».
Содержанье очень древне, —
И не так ужасно в нашей
Христианской обработке,
Где вкушаем вместо крови
Мы вино, а вместо тела
Лишь безвредную лепёшку
Из муки обыкновенной.
Но не то у этих диких!
Шутка их грозна, серьёзна:
Телом будет — точно тело,
Кровью будет — кровь людская.
И на этот раз обилье
Христианской чистой крови,
Не мешавшейся издавна
С кровью мавров иль евреев!
Веселися, Вицли-Пуцли!
Вдоволь есть испанской крови!
Тёплым паром этой крови
Ты потешишь обонянье.
Нынче восемьдесят с лишком
Пред тобой врагов заколют;
Будет славное жаркое
У жрецов твоих на ужин.
Ведь жрецы такие ж люди,
И должны, как все, питаться,
И, конечно, жить не могут
Только запахом, как боги.
Чу! вот в смертные литавры
Бьют! вот громко рог рокочет!
Это знак, что уж восходят
К кровле жертвы на закланье.
Да, позорно обнажённых,
Пленных тащат и волочат
По ступеням, — закрутили
За спиной им крепко руки.
Перед ликом Вицли-Пуцли
Силой ставят на колени
И к потешной пляске нудят
Их кровавым истязаньем.
От ужасных мук испанцы
Так кричат и стонут громко,
Что за воплями их глохнет
Каннибальский гам и грохот.
Жутко публике! Кортесу
И его дружине слышны
Эти вопли. Все в тех воплях
Голоса друзей узнали.
И на ярко освещённой
Сцене всё им ясно видно —
И фигуры, и движенья,
Видно нож, и кровь им видно.
Тут испанцы сняли шлемы,
Опустились на колени,
Стали петь псалом надгробный,
Стали петь и la.
Среди тех, что умирали,
Был Раймондо де Мендоса,
Сын прекрасной аббатиссы,
Молодой любви Кортеса.
Как у юноши на шее
Медальон с её портретом
Увидал Кортес — слезами
У него глаза затмило.
Но он вытер эти слёзы
Жесткой кожаной перчаткой,
Глубоко вздохнул — и начал
Петь с другими: la