«На реках на вавилонских
Мы сидели и рыдали,
Прицепивши арфы к ивам» —
Помнишь древние слова?
И напев старинный помнишь,
Столь печальный по началу,
Что кипит, журчит и стонет,
Как сосуд на очаге?
Ах, во мне тысячелетья
Он кипит. О, бездна скорби!
Время только лижет рану —
Рану Иова, как пёс.
Пёс, спасибо за слюну!
Но она лишь прохлаждает;
Исцелить могла бы смерть,
Но, к несчастью, я бессмертен!
Годы и́дут и проходят.
На станке снует челнок;
Но и ткач того не знает,
Что выводит он на ткани.
Годы и́дут и проходят,
Льются слёзы поколений,
Льются на землю — и тихо,
Жадно слёзы пьёт земля.
Всё кипит сосуд, кипит!
Сбросил крышку! — слава мужу,
Чья рука твоих младенцев
Размозжит о камень… Слава!
Наконец! Перекипел,
И теперь все тише, тише.
И замолк. Улёгся сплин
Мировой мой, тёмный сплин.
И пегасик мой, как прежде,
Резво ржёт, как будто сбросив
Злой кошмар, и умным взглядом
Вопрошает он меня:
«Что, поскачем вновь в Толедо
К молодому талмудисту,
Что великим стал поэтом —
К Иегуде бен-Галеви?»
Да, он был поэт великий,
Самодержец в царстве грёз,
Повелитель мира духов,
Божьей милостью поэт,
Он в священные сирвенты,
Мадригалы и терцины,
Канцонеты и газелы
Вылил весь огонь души,
Поцелуй творца приявшей!
Смело этот трубадур
Может стать в ряду первейших
Провансальских трубадуров
Руссильона и Гиенны,
Пуату и прочих славных
Померанцевых земель
Удалого христианства!
Удалого христианства
Померанцевые земли!
Как блестят они, звенят
В полутьме воспоминанья!
Соловьиный чудный мир —
Мир, где всеми прославлялся,
Вместо истинного бога,
Ложный бог любви и муз.
Там, венками плешь увивши,
Пели клирики псалмы
На весёлом fr;
А галантные миряне,
Франты-рыцари, красуясь
На конях своих высоких,
Строфы звучные слагали,
Прославляя даму сердца.
Где любовь, там дама сердца.
Миннезингер так же точно
Жить не мог без милой дамы,
Как без масла — бутерброд.
И герой легенды нашей,
Иегуда бен-Галеви,
Тоже даме поклонялся.
Но была иного рода
Эта дама: не Лаура,
Чьи глаза, земные звёзды,
В церкви в пятницу страстную
Славный создали пожар;
Не владетельница замка,
В блеске молодости пышной
Председавшая в турнирах
И дарившая венки;
Не была она судьёю
По делам о поцелуях,
Не читала мудрых лекций
Ни в каких судах любви.
Нет, избранница раввина
В нищете жила, в печали,
Жалкий образ разрушенья!—
И звалась — Иерусалим.
Уж в младенчестве всецело
Он любил её — и в трепет
Приводил, бывало, душу
Самый звук: Иерусалим.
С ярким пламенем на щёчках
Слушал мальчик пилигримов,
Возвращавшихся в Толедо
С отдалённого востока
И рассказывавших грустно
О безлюдьи и о скверне
Месс, доселе сохранивших
Светлый след стены пророков,
Мест, где воздух весь напитан
Вечным господа дыханьем.
«О, печальная картина!» —
Раз воскликнул пилигрим
С бородою белоснежной,
Но в которой верхний волос
Вновь чернел, как будто снова
Молодела борода.
Это был какой-то чудный
Пилигрим; из глаз глядела
Скорбь несчётных поколений;
Он вздыхал: «Иерусалим!
Град святой и многолюдный
Превращен теперь в пустыню,
Где хозяйничают дерзко
Ведьмы, лешие, шакалы;
Там, в развалинах гнездятся
Змеи, филины и совы;
Из разбитого окошка
Смотрит весело лисица.
Там и сям порой мелькнет
Раб оборванный пустыни,
Что горбатого верблюда
Средь травы пасёт высокой.
На Сионе благородном,
Там, где крепость золотая
Величаво говорила
О величии царя, —
Там теперь развалян груда,
Вся поросшая травою,
И глядит она так грустно,
Так уныло, точно плачет.
И, действительно, рыдают
Раз в году, в девятый день
Аба месяца, те камни;
И, рыдая, сам я видел,
Как из тех камней сочились
Слёзы каплями густыми,
И я слышал, как стонали
Храма сбитые колонны!»
Эти набожные речи
Пробудили в юном сердце
Иегуды бен-Галеви
Страсть узреть Иерусалим.
Страсть поэта! Роковая,
Фантастичная, как та,
Что когда-то охватила
Благородного видама,
Жофруа Руделло; это
Совершилося, когда
Oн от рыцарей, с востока
Возвратившихся, услышал,
Что краса и перл всех женщин,
Всех достоинств образец —
Молодая Мелисанда,
Маркграфиня в Триполи.
Всем известно, — к этой даме
Вспыхнул страстью трубадур;
Он воспел ее, и тесно
Стало в замке жить ему.
Стало тесно. И поехал
В Цетту он, но по дороге
Захворал и в Триполи
Умирающим приехал.
Тут узрел он Мелисанду
И телесными глазами,
Но над ними в ту ж минуту
Смерть простерла мрачный саван
И с последней песнью страсти
Испустил он дух у ног
Дамы сердца, Мелисанды,
Триполисской маркграфини.
Сходство чудное в судьбе
Этих двух поэтов! Только
С тою разницей, что первый
Старцем в странствие пустился.
И Иегуда бен-Галеви
Кончил жизнь у милых ног,
Преклонив главу в колени
К своему Иерусалиму.