Он ходил в венке лавровом,
В золотых блестящих шпорах,
А героем всё же не был, —
Да плохой он был и рыцарь.
Был разбойничьей он шайки
Атаманом, — в книгу славы
Кулаком вписал он наглым
Имя наглое Кортеса.
Он под именем Колумба
Расписался в ней, — и каждый
Школьник нынче вместе учит
Наизусть два эти имя.
За Колумбом Христофором
И Кортеса Фердинанда
Он зовёт великим мужем
В новосветном пантеоне.
О, игра судьбы лукавой!
Вместе с именем героя
Слито имя прощалыги
У людей в воспоминаньи.
Уж не лучше ли безвестно
Кануть в вечное забвенье,
Чем влачить с собой в соседстве
В даль веков такое имя?
Христофор Колумб родился
Быть героем. Он как солнце
Светел был великим духом;
Да и щедр он был как солнце.
Были люди, что и прежде
Нам давали много; он же
Подарил нас целым светом,
Что Америкою назван.
Он не мог людей избавить
Из глухой земной темницы;
Но темницу им раздвинул
И длиннее цепь им сделал.
И его чтут свято люди,
Изнывавшие от скуки
И в Европе, и в пределах
Африканских и азийских.
Лишь один из всех героев
Подарил нам нечто больше,
Чем Колумб, и нечто лучше.
Это тот, что дал нам бога.
Мать его Иохабетой,
А отца Амрамом звали;
Самого же — Моисеем.
Он-то мой герой любимый!
Но Пегас мой слишком долго
Застоялся пред Колумбом;
А сегодня я в герои
Взял себе как раз Кортеса.
Поднимайся, конь летучий!
И меня на пестрых крыльях
В Новый Свет неси, в тот чудный
Край, что Мексикой зовётся!
В тот дворец меня неси ты,
Где державный Монтесума
Дал гостям своим испанцам
Так радушно помещенье!
И не только кров и пищу
В самом щедром изобильи,
Но и множество подарков
Получили проходимцы.
Кучи редкостных изделий,
Золотых, массивных, ценных,
В ярком свете выставляли
Благодушие монарха.
Он, слепой язычник, чуждый
Просвещения Европы,
Ещё верил в честность, в верность,
В святость прав гостеприимства.
Снизошёл он и на просьбу
Удостоить посещеньем
Пир, что в честь ему испанцы
Дать в дворце своем хотели.
Простодушен и доверчив,
Царь с придворной свитой прибыл
На испанскую квартиру —
И концертом встречен трубным.
Как торжественная пьеса
Называлась, я не знаю…
Может, «Верностью испанской»!
Но Кортес был автор пьесы.
Дал сигнал он — и мгновенно
Монтесуму окружили
И, связавши, удержали
У себя, как аманата.
Тут и умер он. Тогда-то
Прорвалися все заплоты,
Что от гнева мексиканцев
Дерзких выходцев спасали.
Страшно буря разразилась!
Словно бешеное море,
Лезли с воем ближе, ближе
Волны гневного народа.
Храбро гости отбивали
Каждый штурм. Но с каждым утром
Начинался новый приступ, —
И испанцы утомились.
Как не стало Монтесумы,
Истощились и припасы.
Сократилися закуски —
И повытянулись лица.
Отощавшие испанцы
Друг на друга лишь смотрели,
Да, вздыхая, вспоминали
Христианскую отчизну,
Где их сердцу всё родное:
И гуденье колоколен,
И шипенье на жаровне
Смачной оллеа-потриды…
Под распаренным горошком
Все наложены колбаски
С чесноком и соблазняют
Аппетитно-сладким паром.
Вождь созвал совет военный, —
И решили отступленье:
Завтра, самым ранним утром,
Выйдет и́з городу войско.
Без труда оно вступило
В город, хитростью Кортеса;
Но в обратный путь грозили
Роковые затрудненья.
Город Мексико построен
Весь на острове, и гордо
Среди озера большого
Поднимается, как крепость,
Сообщаясь с берегами
На плотах лишь, да на лодках,
Иль по гатям, да мостами
На громадных чёрных сваях.
Ещё солнце не всходило,
Как пустились в путь испанцы;
Барабан не бил тревоги,
Не трубил трубач похода.
Сладкий сон своих хозяев
На рассвете потревожить
Не хотелось им. (Сто тысяч
Было в Мексико индейцев.)
Но испанцы собралися
Уходить, не расплатившись, —
И гораздо раньше встали
В это утро мексиканцы.
На мостах, плотах и гатях
Собрались они и ждали,
Чтоб гостям на расставаньи
Поднести прощальный кубок.
На мостах, плотах и гатях
Завязалася пирушка!
Кровь лилась рекой багровой,
И борьба на смерть кипела.
С грудью грудь они боролись —
И оттискивались ясно
На груди индейцев голой
Арабески лат испанских.
То-то было рубки, давки!
И отчаянная свалка
Страшно-медленно клубилась
Вдоль мостов, плотов и гатей.
Мексиканцы дико пели
И визжали, а испанцы
Бились молча, покупая
Каждый шаг свой свежей кровью.
В тесноте и давке мало
Было проку от военных
Европейских ухищрений:
От коней, от лат и пушек.
Да к тому ж иной испанец
Много золота награбил
И трудненько подвигался
Со своей греховной ношей.
Из-за адского металла
Очень многим приходилось
Погубить не только душу,
Но и тело вместе с нею.
Той порою челноками
Сплошь всё озеро покрылось.
С челноков летели стрелы
На мосты, плоты и гати.
Попадали в суматохе
И в своих они, конечно;
Но немало положили
И изящнейших гидальго.
На одном мосту свалился
Дон Гастон, державший знамя
Со святым изображеньем
Богородицы Марии.
Даже в этот образ стрелы
Мексиканцев попадали:
Шесть блестящих стрел воткнулись
Прямо в сердце — и остались,
Как мечи те золотые,
Что в великий пост пронзают
Грудь у la
На процессиях церковных.
Дон Гастон, прощаясь с жизнью,
Знамя передал Гонсальву;
Но и тот, стрелой сражённый,
Мёртвый наземь покатился.
Сам Кортес, сам полководец,
Знамя взял — и нёс высоко
Над конём весь день, до ночи,
До конца упорной битвы.
В битве с лишком полтораста
В этот день легло испанцев;
С лишком восемьдесят взяли
В плен живыми мексиканцы.
Много раненых смертельно
После умерло. Средь боя
Лошадей двенадцать было
Иль убито, или взято.
Только к ночи рать Кортеса
Добралась до твёрдой почвы,
Где лишь несколько плакучих
Ив росло, к воде склоняясь.