Тих, пустынен берег Кубы…
Над зеркальною водою
Человек стоит, и смотрит
Он в воде на свой же образ.
Он старик, но стан свой держит
Прямо, чисто по-испански;
Весь костюм какой-то странный:
Смесь солдатского с матросским.
Под кафтаном из оленьей
Жёлтой кожи шаравары
Рыболова; портупея
Из парчи с шитьём богатым.
К ней, как водится, привешан
Длинный меч, толедской стали;
Пук петушьих красных перьев
Развевается на шляпе,
Не без грусти осеняя
Измождённое лицо,
Над которым потрудились
Современники и время —
Потрудилися усердно,
В чём свидетели — морщины
И, заштопанные плохо,
Шрамы сабельных ударов.
Не с особенно приятным
Ощущеньем смотрит старец
На плачевную фигуру,
Отраженную водою.
Точно что-то отстраняя,
Он протягивает руки,
Головой трясёт и грустно
Восклицает наконец:
«Это ль дон Жуан де Ле́он,
Бывший паж двора Гомеца,
Ловко так носивший шлейфы
Дочерей алькадов гордых?
«Был он строен и воздушен;
Под кудрями золотыми
Мысли радужные резво,
Легкомысленно играли.
«Топот лошади Жуана
Был знаком севильским дамам:
Чуть раздастся он — сейчас же
Всё они бросались к окнам…
«Это ль дон Жуан де Ле́он,
Тот, что был грозою мавров
И мечом косил, как сено,
Эти головы в чалмах?
«После битвы при Гренаде,
Перед всею христианской
Храброй армией, Гонзальво
Сделал рыцарем меня.
«И в палатке у инфанты,
В тот же вечер, я, при звуках
Труб и скрипок, нёсся в танцах
С целым роем дам красивых.
«Но ни звуков труб и скрипок,
Ни любезностей красавиц
Я не слышал в этот вечер
Каблуками, как безумный,
«Я стучал о пол палатки,
И одно я только слышал —
Слышал милое бряцанье
Первых, славных шпор моих.
«Но с годами появились
Честолюбье и серьёзность.
Я сопутствовал Колумбу
Во втором его великом
«Путешествии и предан
Был я этому второму
Христофору, что спасенье
Нёс язычникам чрез во́ды.
«Не забуду я во веки
Кротких глаз… Страдал он молча,
И лишь ночью му́ки сердца
Поверял волнам и звездам.
«По отъезде адмирала
Вновь в Испанию, к Ойеде
В службу я вступил, и вместе
С ним поплыл по белу свету.
«Дон Ойеда был от пяток
До макушки храбрый рыцарь;
Храбрецов таких не видел
Даже Круглый Стол Артура.
«В битве, в битве находил он
Сладострастное блаженство,
И сражаться с дикарями
Шёл всегда с весёлым смехом.
«Раз отравленной стрелою
Был он ранен и тотчас же,
Раскалив железо, выжег
Рану всю с весёлым смехом.
«Помню тоже: мы блуждали
По неведомым болотам
Без воды, без пищи; вязли
Мы в грязи по самый пояс;
«Тридцать дней уж длилось это.
Из двухсот людей Ойеды
Больше ста уже погибло;
А меж тем, всё глубже, глубже
«Становилося болото…
Мы в отчаяние впали;
Но Ойеда нашу бодрость
Воскресил весёлым смехом.
«После я служил с Бильбао,
Храбрым так же, как Ойеда,
Но его превосходившим
По уму и знанью дела.
«Всё орлы высокой мысли
В голове его гнездились,
А в душе его сияло
Ярким солнцем благородство.
«Он к владениям испанским
Сто земель прибавил — больше,
Чем Европа вся, богаче,
Чем Венеция и Фландры.
«В награждение за эти
Сто земель прекрасных, больше,
Чем Европа, и богаче,
Чем Венеция и Фландры —
«Получил Бильбао галстук
Из верёвки. Как преступник,
Он на рынке Себастьяна
Был торжественно повешен…
«Не таким бойцом великим
И с душой, не столь геройской,
Был Кортец Фернандо, впрочем,
Тоже воин знаменитый.
«Я служить при нём в Армаде,
Победившей мексиканцев.
Ах, не мало натерпеться
Довелось в походе этом!
«Много золота я добыл,
Но и жёлтой лихорадкой
Обзавёлся… Угостили
Очень щедро мексиканцы!
«На червонцы снарядил я
Корабли. Руководимый
Уж моей звездою личной,
Я открыл здесь остров Кубу.
«И теперь живу на Кубе
Губернатором, во имя
Фердинанда Аррагонца
И Жуанны Кастильянки,
«Всё, чего так жаждут люди,
Мной добыто: слава, почесть,
Благосклонность государя,
Даже орден Калатравы.
«Я наместник, я имею
Сотню тысяч добрых пезов,
В слитках золото, брильянты.
Горы целые из перлов…
«Ах, при виде этих перлов
Я томлюсь тяжёлой мыслью:
Лучше, лучше мне иметь бы
Зубы, молодости зубы!
«Зубы молодости! С ними,
Ах, и молодость погибла!..
Злобно дёснами гнилыми
Я скриплю при этой мысли.
«Зубы молодости! Если б
Вас, и с молодостью вместе,
Вновь купить возможно было —
Я сейчас, сейчас бы отдал
«Всё мои брильянты, перлы,
В слитках золото, сто тысяч
Добрых пезов и вдобавок
Даже орден Калатравы.
«Всё возьмите — почесть, славу,
Перестаньте es
Называть меня; зовите
Дураком, молокососом!
«Милосердая Мадонна!
Сжалься ты над глупым старцем,
Изнывающим позорно
И от всех таящим муки!
«Ах, тебе одной открою
Душу я и в том сознаюсь,
В чём, конечно, не сознался б
Ни единому святому:
«Ведь они мужчины тоже!
А, es! даже в небе
Не позволю я мужчине
Пожалеть Жуана Ле́он.
«Ты, ты женщина, Мадонна,
И хотя бесплотно чисто
Всё в тебе, но ты постигаешь
Умной женственной душою,
«Сколько страждет бедный смертный,
Видя, как карикатурно,
Как мизерно сохнут, вянут
Красота и свежесть тела!
«Ах, счастливей нас деревья!
Сколько их ни есть на свете,
Всё в одно и то же время
Обнажает зимний ветер.
«Всё они зимою наги;
Ни один сучок зелёный
Глаз насмешливо не колет
Сотоварищам увядшим.
«Ах, у нас, людей, имеет
Каждый собственное время:
У одних — зима, а тут же
У других — весна и лето!
«И старик вдвойне больнее
Сознаёт своё бессилье,
Видя свежесть молодую…
Милосердая Мадонна!
«Отряхни ты с этих членов
Зиму старости, сковавшей
Злобно кровь мою морозом,
Снегом голову покрывшей!
«Прикажи ты солнцу снова
Влить мне в жилы знойной крови;
Прикажи весне — пусть в сердце
Соловьёв она разбудит!
«Возврати щекам их розы,
Золотые кудри снова
Голове отдай! О, дева!
Возврати мне юность, юность!»
И, сказав такие речи,
Застонал Жуан де Ле́он,
И в отчаянии глубоком
Он закрыл лицо руками;
И стонал он, и рыдал он
Так порывисто и громко,
Что потоки слёз бежали
Сквозь иссохнувшие пальцы!