«Пусть прильнёт язык к гортани,
Пусть рука моя отсохнет,
Если только позабуду
Я тебя, Иерусалим!»
Всё мне чудятся сегодня
Эти строки и напев;
Снова я как будто слышу
Пенье стройное псалмов.
А порою вижу ясно
Ряд бород кудрявых, длинных,—
Кто меж вами, тени грёз,
Иегуда бен-Галеви?
Но они мелькают мимо;
Страшен призракам бесплотным
Голос жителей земли;
И однако меж другими
Я узнал его — узнал
По челу с высокой думой,
По пытливости скорбящей
Глаз, вперившихся в меня.
Но особенно узнал
По загадочной улыбке
Губ, срифмованных так дивно,
Как поэтам лишь дано.
Годы быстро пролетают.
От рождения Иегуды
Бен-Галеви пролетело
Семь столетий с половиной.
В первый раз увидел свет
Он в Кастилии, в Толедо,
Где баюкали младенца
Волны Таго золотого.
Рано стал родитель строгий
Развивать ребенка ум;
Обучение он начал
Со священной книги, торы.
Он читал её ребенку
В тексте подлинном, древнейшем;
Шрифт её древнехалдейский,
Символический, квадратный
И затейливый восходит
К детству мира; оттого
Каждый детский ум глядит
На него с такой любовью.
Этот подлиннейший текст
За отцом читал ребёнок
Нараспев; таков обычай,
Установленный издре́вле.
И прелестно он картавил,
Звук гортанный повторяя,
И пускал при этом трели,
Заливаясь, точно птичка.
Также Таргум Онкелос,
Что написан на народном
Языке, который нынче
Называют арамейским
И который так походит
На язык святых пророков,
Как наречье наших швабов
С языком немецким схоже,
Рано выучил ребёнок,
И потом знакомство это
Помогло ему прекрасно
В изучении Талмуда.
Да, с ребёнком очень рано
Приступил отец к Талмуду;
Тут отверз он перед сыном
Величавую Халаху —
Эту школу фехтованья,
Где словесные атлеты
Вавилона, Пумпедиты
Упражнялись в состязаньи.
Здесь ребёнок изощрился
В полемическом искусстве;
Это после доказал он
Сочинением «Козари».
Но как небо льёт на землю
Два различных рода света —
Яркий свет дневного солнца
И мерцание луны, —
Так Талмуд блистает также
Светом двойственным, делясь
На Халаху и Хагаду.
Я сравнил Халаху с школой
Фехтовальной, а Хагаду
Назову хотя бы садом,
Бесконечно-фантастичным
И похожим на другой —
Тот, который точно так же
Взрос на почве Вавилона,
Сад — осьмое чудо в свете,
Дивный сад Семирамиды.
Эта славная царица
Воспиталась между птиц,
И, от них-то перенявши
Птичьи разные привычки,
Уж ходить не захотела
По земле, подобно нам,
Молоко сосущим тварям,
А взрастила сад воздушный.
На колоннах колоссальных
Возносились кипарисы,
Пальмы, клумбы, померанцы.
Изваянья и фонтаны.
И связал строитель мудрый
Всё висячими мостами;
А на них, плющеподобных,
Птицы медленно качались,
Птицы важные, большие —
Мудрецы в одежде пёстрой;
Не поют они, а только
Внемлют песням резвых пташек.
Все блаженствуют, вдыхая
Ароматный, чистый воздух,
Не отравленный зловонным
Испарением земли.
И Хагада — сад такой же,
Фантастический, воздушный.
Часто юный талмудист,
Запылённый, оглушённый
Словопреньями Халахи,
Важным спором о яйце
Роковом, что было в праздник
Снесено одной наседкой,
Или преньем о другом,
Равной важности вопросе,
Убегал для освеженья
В ароматную Хагаду,
В мир прелестнейших преданий,
Сказок ангельских, легенд,
Песен, мудрых притч, рассказов
О погибнувших за веру
И гипербол. Мир забавный,
Но скреплённый, но горящий
Чистой верой. О, как брызжет,
Как сверкает эта вера!
И ребёнок благородный
Вдруг охватывался диким,
Фантастическим восторгом,
Непонятной жаждой скорби.
Баснословным содроганьем
Мира чудного, который
Мы великим откровеньем
И поэзией зовем.
Он вполне усвоил также
То, столь милое для сердца,
Безмятежное искусство,
Что зовём мы стихотворством.
И Иегуда бен-Галеви
Был не только муж учёный,
Но и мастер в стихотворстве,
И поэт великий тоже.
Был великим он поэтом
И звездой своей эпохи,
Был сияющим светилом
Для народа своего,
И, как огненный, огромный
Песнопенья дивный столп,
Он предшествовал в пустыне
Каравану скорбных братьев.
Песнь его была правдива
И чиста, и благородна,
Как душа. Когда господь
Сотворил Иегуды душу,
То, довольный сам собою,
Он её облобызал,
И прелестный отголосок
Свыше данного лобзанья
Внятен сердцу в каждой песне
Лучезарного поэта,
Посвящённого на царство
Этой божьей благодатью.
И в поэзии, и в жизни
Высший дар есть благодать;
Кто снискал её, не может
Ни в стихах грешить, ни в прозе.
Называем мы такого
Божьей милостью поэта
Гением. И в царстве духа
Царь самодержавный он.
Он даёт отчёт лишь богу —
Не народу. И в искусстве,
Как и в жизни, могут люди
Нас казнить, но не судить.