В день блаженного Губе́рта,
В лето тысяча и триста
Тридцать третье, королём
На обед мы были званы
В пышный замок Сегови́и…
Одинаковы и гости,
Одинакова и скука
На придворных всех обедах:
Та ж посуда золотая;
Те же редкостные яства,
И во всём свинцовый вкус…
Пахнет кухнею Локусты.
И прислуга всюду та же:
Всё пестро, всё гнётся чинно,
Словно две гряды тюльпанов…
Только соусы различны.
И шушуканье, и шёпот
Усыпляют, крепче мака,
Всех гостей, доколе трубы
Не рассеют одуренья.
К счастью сел со мною рядом
Дон-Диего Альбукерке, —
И из вещих уст его
Речь лилася непрерывно.
Рассказал он очень складно
Про кровавые интриги,
В дни, как властвовал Дон-Педро,
По прозванию «Свирепый».
На вопрос: «За что Дон-Педро
Своего родного брата
Дон-Фредре́го обезглавил?»
Отвечал он мне со вздохом:
— «О, сеньор! не верьте песням,
Что, под треньканье гитары,
Распевает чернь на рынках,
На базарах и гуляньях.
Вы не верьте про любовь
Дон-Фредрего к Донье-Бланке,
К чаровнице-королеве
И супруге Дона-Педро.
Нет, не ревность, — просто зависть
Погубила Дон-Фредрего,
Лишь его своим магистром
Выбрал орден калатравский.
Не прощал ему Дон-Педро
Одного проступка — славы,
Славы той, что Донья Гата
По вселенной протрубила.
Не прощал ему Дон-Педро
И души высоких качеств,
И телесной красоты,
Неземной красы зерцала.
Ярко в памяти моей
Впечатлелся этот стройный,
Свежий рыцарства цветок,
Этот юношеский образ,
Этот образ, милый феям
И любимый ими нежно —
За таинственные грёзы
На задумчивом челе.
В голубых глазах сверкали
Искры чистого сапфира,
Но сверкали эти искры
Ослепительно-упорно.
Крупно в кольца завитые
Кудри чёрные с отливом,
Словно ворона крыло,
Распадалися на плечи.
В славном городе Коимбре,
Им же отнятом у мавров,
Видел я в последний раз
Злополучнейшего принца.
На коне, вдоль улиц узких,
Ехал он из Алькандзора;
Любовались мавританки
На него из-за решёток.
Развивалися призывно
У него на шлеме перья,
Хоть магистра крест невольно
Отженял греховный по́мысл.
Рядом с ним, хвостом виляя,
Прыгал пёс, его любимец,
Кличкой Аллан, а породы
Пресловутой — из Сиерры.
Не смотря на страшный рост
Был оленя он быстрее,
Благородно нёс он морду
Хоть похожую на лисью.
Чище снега, мягче шёлка
Шерсть лежала лепестками;
Был рубинами осыпан
Золотой его ошейник.
В нём хранился, по преданью,
Талисман: и точно верен
До того был Аллан принцу,
Будто был к нему прикован.
Ох, уж лучше б мы не знали
И вочию б не видали
Этой верности! Ужасно
Про неё теперь и вспомнить…
Лучше б в жизни не бывало
Рокового дня!.. Сидел я
Здесь, на этом самом месте,
За трапе́зой королевской;
Там, вверху стола, где ныне
Восседает Дон-Генрико
И стучат о кубок кубком
С цветом рыцарей — кастильских,
Там сидел тогда Дон-Педро,
Нем и сумрачен, а рядом,
С ним Мария де-Падиллья, —
Светозарна, как богиня.
Здесь, в конце стола, где дама
С полотняными брыжами,
Округлёнными крахмалом,
Словно белая тарелка,
И с лицом таким же жёлтым,
И с улыбкой также кислой,
Как морщинистый лимон,
Положённый на тарелку.
Здесь, в конце стола, тогда
Было пусто это место;
Но по креслу золотому
Было видно: гость почётный.
Этот гость был Дон-Фредрего;
Но пустым осталось кресло:
Не́ был он!.. Ах, мы узнали —
Что причиной промедленья?..
Ах! В те самые мгновенья
Исполнялся чёрный замысл,
И безвинного героя
Брали, именем Дон-Педро,
Королевские клевреты,
И под тайною изменой
Отвозили в крепкий склеп,
Где светил за солнце факел.
Там вдоль стен стояла стража,
И стоял эаплечный мастер,
Опершися на секиру,
И промолвил он сурово:
«Вам, гроссмейстер, пять минут
Остаётся жить: готовьтесь
И напутственной молитвой
Дух направьте к жизни вечной».
Дон-Фредрего, на коленях,
Помолился, и спокойно,
Он промолвил: «Совершилось!..»
И удар смертельный пал.
В то же самое мгновенье,
Как скатилась голова,
Прыгнул к плахе верный Аллан,
Незамеченный никем.
Он схватил её зубами,
Эту голову, за кудри,
И, с добычей дорогою,
Он мелькнул стрелой из склепа.
Тщетно вслед ему неслися
Крик и свист — по коридорам,
Залам, лестницам, площадкам,
От ступени — до ступени…
После пира Вальтасара,
Никогда потрясены
Не бывали больше гости,
Чем в трапе́зном этом зале,
Как чудовище ворвалось
К нам с казнённой головою
Дон-Фредрего, орошавшей
Неостылой кровью кудри.
На оставленное кресло
Для мило́го господина
Вспрыгнул Аллан, как истец,
С головою усеченной.
Ах! мы сразу распознали
Этот юношеский о́блик!
Только был он помертвее,
Побледнее… И казалось
Нам, что вкруг чела свивались
Кудри чёрные, как змеи
Вкруг чела самой Медузы,
И что всех нас каменили.
Да, мы все окаменели;
Всех повытянулись лица
И прильнул язык к гортани —
Из боязни к этикету.
Но Мария де-Падиллья
Прервала молчанье наше —
Подняла, рыдая, руки
И сказала покаянно:
— «Богу ведомо! Убийство
Отклонить я и могла бы,
Да сробела… Наши дети
Неповинные ответят
За меня!..»
12
Речь покончил: нам пришлося
Встать, затем — что уж вставали
Гости все из-за стола
И из зала выходили…
Он мне вежливо дал руку,
И вдвоём мы с ним бродили
По готическому залу.
На одном из перекрёстков,
Завыванием и лаем
Означавшем, что ведёт он
Прямо к псарне королевской,
Я приметил тотчас келью,
Прорублённую в стене,
Прорублённую, как клетка
За железною решёткой.
В этой клетке были люди —
Двое отроков, и оба,
Бедняки, в ножных железах
На пуке соломы гнили.
Лет двенадцати был младший,
А другой немного старше;
У обоих благородны
Были лица, только бледны.
Юных узников недугом
Сокрушило; было явны
На плечах рубцы ударов
И трясла их лихорадка…
Из глуби, из-за решётки,
На меня они глядели,
Словно призраки, и право —
Ужасал меня их взгляд.
— «Кто они?» спросил я, быстро
Взяв за руку Дон-Диего,
И почувствовал тотчас же,
Как рука затрепетала.
Дон-Диего был смущён,
Осмотрелся — нет ли лишних?
И потом, с приличным вздохом,
Речь ко мне повел придворно:
— «Кто они? Конечно — дети
От родителей: Дон-Педро,
Овдовевшего так рано,
И Марии де-Падилльи.
«За побоищем при На́рвас,
Где Генрико Транстамарре,
Короля Дон-Педро, брата
Своего, освободил
От двойного груза, то есть —
От короны и от жизни,
За побоищем за этим,
Взял племянников, как дядя,
Он к себе в наследный замок,
С помещением и пищей —
Взял к себе он их прилично, —
Без возмездия и платы! —
Помещение хоть тесно
Но за то оно прохладно
Жарким летом, а зимою
Уж не так ведь, холодно́.
Пища — хлеб ржаной — и как же
Вкусен! Будто бы сама
Испекла его Церера
Для любимой Прозерпины!
Иногда он посылает
Им лепёшки! пусть же дети
Знают, что такое праздник
Воскресения в Мадриде.
Только это воскресенье
Не всегда для них бывало,
А по будням доезжачий
Угощал их ловко плетью,
Потому что доезжачий
Все смычки, все своры, стаи,
И племянничью конурку
Кстати, взял от короля…
Вот — он здесь, супруг злосчастный
Этой кислой Цитронеллы,
Что своею головою,
Как лимоном на тарелке,
Удивляет целый стол…
Зла она подчас бывает
Так, что горестный супруг
Со стены снимает плетку
И бежит считаться ею
И со псами, и с детями…
Но король наш сердоболен —
Он недавно повелел:
От племянников отчислить
Тотчас псарню, чтоб не смели
Чуждой дланью прикасаться
К ним никто, опричь его».
Дон-Диэго вдруг замолкнул,
Потому — что сенешаль
К нам приблизился с вопросом:
«Как довольны мы обедом?»