Истомленный, на рисовой нивѣ онъ спалъ.
Грудь открытую жегъ ему зной;
Серпъ остался въ рукѣ — и въ горячемъ пескѣ
Онъ курчавой тонулъ головой.
Подъ туманомъ и тѣнью глубокаго сна
Снова видѣлъ онъ край свой родной.
Тихо царственный Нигеръ катился предъ нимъ,
Уходя въ безграничный просторъ.
Онъ царемъ былъ опять, и на пальмахъ родныхъ
Отдыхалъ средь полей его взоръ.
И звеня и гремя опускалися въ долъ
Караваны съ сіяющихъ горъ.
И опять черноокой царицѣ своей
Съ нѣжной лаской глядѣлъ онъ въ глаза,
И дѣтей обнималъ — и опять услыхалъ
И родныхъ и друзей голоса.
Тихо дрогнули сонныя вѣки его —
И съ лица покатилась слеза.
И на борзомъ конѣ вдоль рѣки онъ скакалъ
По знакомымъ, роднымъ берегамъ…
Въ серебрѣ повода́, золотая узда…
Громкій топотъ звучалъ по полямъ
Средь глухой тишины, и стучали ножны
Длинной сабли коню по бокамъ.
Впереди, словно красный кровавый платокъ,
Ярко-крылый фламинго летѣлъ.
Вслѣдъ за нимъ онъ до ночи скакалъ по лугамъ,
Гдѣ кругомъ тамариндъ зеленѣлъ.
Показалися хижины кафровъ — и вотъ
Океанъ передъ нимъ засинѣлъ.
Ночью слышалъ онъ ревъ и рыканіе льва,
И гіэны пронзительный вой;
Слышалъ онъ, какъ въ пустынной рѣкѣ бегемотъ
Мялъ тростникъ своей тяжкой стопой…
И надъ соннымъ пронесся торжественный гулъ,
Словно радостный кликь боевой.
Миріадой немолчныхъ своихъ языковъ
О свободѣ гласили лѣса;
Кличемъ воли въ дыханьи пустыни неслись
И земли и небесъ голоса…
И улыбка и трепетъ прошли по лицу,
И смежилися крѣпче глаза.
Онъ не чувствовалъ зноя; не слышалъ, какъ бичъ
Провизжалъ у него надъ спиной…
Царство сна озарила сіяніемъ смерть,
И на нивѣ остался — нѣмой
И безжизненный трупъ: перетертая цѣпь,
Сокрушонная вольной душой.