Воздухъ лѣтняго вечера тихъ былъ и свѣжъ…
Въ городъ Гамбургъ пріѣхалъ я къ ночи;
Улыбаясь, смотрѣли съ небесъ на меня
Звѣздъ блестящія, кроткія очи.
Мать старушка меня увидала едва,
Силы ей въ этотъ мигъ измѣнили,
И, всплеснувши руками, шептала она:
„Ахъ, дитя мое! Ты ль это, ты ли?
„Ахъ, дитя мое! ровно тринадцать ужъ лѣтъ
Какъ тебя не видала я!.. Слушай:
Вѣдь съ дороги ты голоденъ, вѣрно, теперь,
Такъ садись поскорѣй и покушай.
„У меня, милый мой, есть и рыба и гусь,
Апельсины есть… Хочешь чего же?“ —
— „Такъ давайте мнѣ рыбу и гуся на столъ,
Апельсиновъ давайте мнѣ тоже.“
И когда я съ охотою ужинать сталъ,
Мать съ восторгомъ меня угощала
И теряясь и путаясь часто въ словахъ,
За вопросомъ вопросъ предлагала:
„Ахъ, дитя! На чужой сторонѣ, можетъ быть,
Дни твои были горьки и тяжки…
Хороша ли хозяйка-жена у тебя
И умѣетъ ли штопать рубашки?“
— „Рыба, милая матушка, очень вкусна,
Но безъ словъ нужно ѣсть это блюдо,
А не то — подавиться я костью могу,
Такъ вы мнѣ не мѣшайте покуда.“
Только съ вкусною рыбой управился я,
Какъ увидѣлъ и гуся съ ней рядомъ,
Вновь разспрашивать матушка стала меня,
Вновь вопросы посыпались градомъ:
„Ахъ, дитя мое! Гдѣ же привольнѣе жить —
У французовъ, иль дома? И кто же
Изъ различныхъ народовъ, которыхъ ты зналъ,
Для тебя по душѣ и дороже?“
— „Гусь нѣмецкій, родимая, очень хорошъ,
Но французы гусей начиняютъ
Лучше нѣмцевъ; къ тому же и соусы ихъ
Аппетитъ мой скорѣй возбуждаютъ.“
Апельсины за гусемъ явились вослѣдъ,
Заявляя свое мнѣ почтенье,
И такъ сладки казались, что я ихъ тогда
Выше всякаго ставилъ сравненья.
Мать распрашивать снова пустилась меня,
Несдержимая въ добрыхъ порывахъ,
И, болтая со мною, коснулась она
Да вопросовъ весьма щекотливыхъ:
„Ахъ, дитя мое! Мнѣ разскажи, наконецъ,
Каковы у тебя „убѣжденья?“
Все по прежнему занятъ политикой ты?
Ты какого въ политикѣ мнѣнья?“
— „Апельсины прекрасны, родная моя,
Апельсины прекрасны, безспорно…“
И когда проглотилъ ароматный ихъ сокъ,
Я отбросилъ ихъ корки проворно.