Огорчил свою супругу
Я главою предыдущей
И особенно рассказом
О шкатулке Кодомана.
«Муж вполне религиозный,
Так она почти со злобой
Мне сказала: — ту шкатулку
Обратил бы тотчас в деньги,
И на них жене законной
Без сомнения купил бы
Шаль турецкую, в которой
Так нуждается она.
А Иегуде бен-Галеви
Чести было бы довольно
Сохраняться и в картонном,
Но хорошеньком футляре,
Разукрашенном изящно
Арабесками Китая,
Наподобье бонбоньерок
Из пассажа „Панорама“.
Странно! мне еще ни разу
Не пришлось услышать имя
Знаменитого поэта —
Иегуды бен-Галеви!»
Друг ты мой прелестный! Это
Детски-милое незнанье —
Доказательство пробелов
В воспитании французском
Тех парижских пансионов,
Где девицам — им, грядущим
Матерям людей свободных, —
Крепко в голову вбивают
Старых мумий, фараонов,
Начиненных разной дрянью,
И бесплотных Меровингов,
И напудренных особ,
И украшенных косою
Богдыханов из фарфора.
Это все прилежно зубрят
Наши умницы, — но, боже!
Вы спросите их о славных
Иудейских стихотворцах
Золотого века школы
Аравитянско-испанской,
О созвездии блестящем:
Иегуде бен-Галеви,
Соломоне Габироле,
Моисее Ибен-Эсра,
И других великих людях, —
Эти умницы уставят
В вас глазенки с изумленьем
И не знают, что ответить.
Друг мой, я тебе полезный
Дам совет: еще не поздно,
Позаймись-ка ты еврейским,
Брось театры и концерты,
Позаймись хоть два-три года
И получишь ты возможность
Изучать в оригинале
Ибен-Эсру, Габироля
И, конечно, бен-Галеви —
Триумвиров песнопенья,
Извлекавших диво-звуки
Из чудесных струн Давида.
Алхаризи (ты, конечно,
И о нем не знаешь вовсе;
А ведь он, остряк французский,
Превзошел в своих макамах
Остроумием Гарири,
И задолго до Вольтера
Был уже вольтерианцем), —
Ну, так он-то говорил:
«Габироль — скорей философ.
Он мыслителю приятен;
Ибен-Эсра же в почете
У художника-поэта;
Но в Иегуде бен-Галеви
Оба свойства совместились;
И поэт великий он,
И любимец всех на свете».
Ибен-Эсра был приятель,
Даже родственник какой-то
Иегуды бен-Галеви, —
И Иегуда, в книге странствий
Говорит с глубокой скорбью,
Что в Гренаде тщетно друга
Он искал и только брата
Ибен-Эсры там нашел —
Рабби Мейера, поэта
И отца прекрасной девы,
Полонившей сердце Эсры
Безнадежной, пылкой страстью.
Чтоб забыть прелестный образ,
Он, как многие коллеги,
Взявши страннический посох,
Стал скитаться без приюта.
На пути к Иерусалиму
Был татарами он схвачен
И, привязанный к седлу,
Увлечен далеко в степи.
Там нести он начал службу,
Недостойную раввина,
А тем менее — поэта:
Стал доить коров татарских.
Раз, когда сидел, согнувшись
Он под брюхом у коровы
И выдавливал усердно
Молоко ее в кувшин —
Оскорбительная поза
Для раввина и поэта, —
Грусть глубокая напала
На него, и петь он начал.
Так прелестно, так волшебно
Пел поэт, что хан татарский,
Шедший мимо, был растроган
И рабу свободу отдал.
Подарил ему он также
Лисью шубу и большую,
Сарацинскую гитару;
Дал и денег на дорогу.
О, звезда злосчастий вечных!
Аполлона сыновей
Гонишь, гонишь ты — и даже
Их отца не пощадила;
Он, за Дафною погнавшись,
Вместо нимфы белоснежной,
Обнял только куст лавровый —
Он, божественный Шлемиль!
Да, божественный дельфиец
Был Шлемиль, — и эти лавры,
Увенчавшие так гордо
Лоб его, — шлемильства признак.
Слово самое «Шлемиль»
Нам давно уже известно:
Дал ему в отчизне нашей
Право гражданства Шамиссо.
Но его происхожденье
Оставалось в темноте,
Как и Нильские истоки.
В размышлениях об этом
Проводил я часто ночи,
И в Берлине объясненья
У Шамиссо попросил —
У декана всех Шлемилей.
Он не в силах был ответить
И сказал: «Вам это может
Только Гициг объяснить;
От него узнал впервые
Я фамилию Шлемиля».
Взял я дрожки и тотчас же
Прямо к Гицигу поехал.
Он когда-то звался Ициг,
Но во сне увидел раз,
Что на небе красовались
Буквы все его фамильи,
И пред ними буква Г.
«Что бы значила такое
Эта буква? — думал он: —
Господин ли Ициг, или
Горний Ициг? — Горний — это
Титул славный, но в Берлине
Неудобный». Наконец,
После долгих размышлений
Он назвался просто Гициг.
«Горний Ициг, — так сказал я:
Вы должны подробно мне
Объяснить происхожденье
Слова древнего: Шлемиль».
Изворачивался долго
Горний муж; то так, то этак
Он отделаться старался
От ответа; наконец,
Все полопались застежки
У меня в штанах терпенья,
И я начал так ужасно
Проклинать, кричать, ругаться,
Что почтенный пиэтист
Побледнел, как смерть, затрясен
И немедленно представил
Мне такое объясненье:
«Нам из Библии известно,
Что, блуждая по пустыне,
Потешал себя Израиль
Ханаана дочерьми.
И случилось раз, что Пинхас
Увидал, как славный Зимри
Совершал прелюбодейство
С ханаанскою женою.
Он схватил копье во гневе
И на месте преступленья
Умертвил тотчас же Зимри.
Так мы в Библии читаем,
Но словесное преданье
Сохранилося в народе,
Что копьем смертельным Пинхас
Поразил совсем не Зимри,
Но что, гневом ослепленный;
Он нечаянно другого
Заколол, — и эта жертва
Был Шлемиль бен-Цури-Шаддей»
Значит, с ним, с Шлемилем Первым,
Начался весь род Шлемилей;
Первый наш родоначальник
Был Шлемиль бен-Цури-Шаддей.
Никаким геройским делом
Он себя не обессмертил;
Нам одно о нем известно,
Что он был Шлемиль — и только,
Но деревьям родословным
Придают большую ценность
Не плоды, а только возраст.
В нашем — три тысячелетья.
Годы идут и проходят…
Три прошли тысячелетья
С той поры, как прародитель
Наш, Шлемиль бен-Цури, умер
Пинхас тоже спит в могиле,
Но копье его доныне
Сохранилось и над нами
Свищет гибельно порой,
Поражая лучших сердцем.
Пал под ним и Ибен-Эсра,
И Иегуда бен-Галеви,
Пал и вещий Габироль —
Этот, богом посвященный
Миннезингер, этот, полный
Чистой веры, соловей,
Чьею розой был всевышний!
Соловьиной, нежной песнью,
Песнью пламенной любви,
Заливался он во мраке
Ночи средневековой,
Не страшась ни привидений,
Ни уродов, ни чудовищ,
Ни безумия, ни смерти,
Что блуждали в той ночи.
Соловей, он думал только
О своей небесной розе
И рыдал, и таял песнью
Славословья и любви.
Тридцать лет на свете прожил
Габироль; но слава быстро
Разнесла по всей вселенной
Имя громкое его.
По соседству с ним, в Кордове,
Поселился мавр; он тоже
Сочинял стихи и сильно
Стал завидовать поэту.
Каждый раз, при звуках песни
Габироля, закипала
В мавре желчь, — и сладость песни
Для него была полынью.
И однажды он коварно
Заманил к себе поэта
И убил его, и труп
Закопал в саду, за домом.
Но на том же самом месте,
Где зарыл злодей поэта,
Вдруг смоковница возникла
Самой чудной красоты.
Плод ее был странно-длинен,
Странной сладости исполнен;
Кто вкушал его, пред тем
Мир волшебный открывался.
И пошли об этом диве
Шопот, толки, разговоры,
И дошли они до слуха
Пресветлейшего калифа.
Пресветлейший убедился
В диве собственноязычно
И тотчас же приказал
Все исследовать строжайше.
Судьи долго не возились
И смоковницы владельца
По пятам отдули тростью;
Он сознался в преступленьи.
Вслед за этим поспешили
Вырыть дерево с корнями,
И явился пред народом
Труп убитого поэта.
Схоронили Габироля
Пышно, с горькими слезами;
В тот же самый день в Кордове
Был повешен мавр-убийца.