I.
И отдыхалъ, усталостью томимъ…
Чтобъ освѣжить пылающія вѣжды
Прохладою живительной утра,
Съ зарей Давидъ явился изъ шатра;
Онъ не снималъ разодранной одежды
И блѣденъ былъ его суровый ликъ.
Народъ, что̀ чтить всегда его привыкъ,
Собрался вкругъ печальнаго владыки;
Онъ слышалъ ихъ привѣтственные клики
И утѣшенья робкія слова…
У ногъ его пестрѣла мурава,
А на̀ небѣ, безоблачно лазурномъ,
Свѣтило дня въ сіяніи пурпурномъ
Являлося… и царь израильтянъ
Склонилъ съ мольбой дрожащія колѣни…
Когда душа истерзана отъ ранъ,
Какъ сладко гнетъ печали и мученій,
Тоску души, измученной въ борьбѣ,
Излить въ слезахъ и искренной мольбѣ!..
На свой народъ небесъ благословенье
Онъ съ вѣрою глубокой призывалъ,
На близкихъ всѣхъ—(тутъ голосъ задрожалъ
Царя, и въ немъ послышалось волненье)…
Когда-жъ онъ сталъ молиться за него,
Надменнаго любимца своего,
Красу семьи родной—Авессалома,
Бѣжавшаго изъ отческаго дома,
Возставшаго преступно на отца—
Безмѣрною печалію томимый,
Заплакалъ царь въ тоскѣ неудержимой,
Моля ему прощенье у Творца.
...............
II.
Въ твоихъ сомкнувшихся устахъ,
И ты заснулъ могильнымъ сномъ,
Мой гордый сынъ, Авессаломъ!
Какъ блѣденъ цвѣтъ твоихъ ланитъ!..
Мнѣ ужасъ сердце леденитъ…
Подъ гнетомъ крышки гробовой
Замолкнетъ чудный голосъ твой;
Не назовешь меня отцомъ,
Мой милый сынъ, Авессаломъ!
Смотри: ликуетъ все вокругъ,
Я слышу арфы нѣжный звукъ,
Я вижу юность и цвѣты;
Увы, съ толпой не выйдешь ты
Въ нарядѣ праздничномъ своемъ
На встрѣчу мнѣ, Авессаломъ!
Прости, любимѣйшій изъ всѣхъ!
Твою вину, твой черный грѣхъ,
Мой бѣдный сынъ, прощаю я,
И нашъ Великій Судія
Пусть въ милосердіи своемъ
Тебя проститъ, Авессаломъ!»