Наступил и канун Рождества. В небесах
Засветилися звёзды, мерцая;
Городок оживился; в старинных церквах
Подходила к концу всенощна́я.
Заструилось из окон сиянье огней
Разукрашенных праздничных ёлок…
А мороз на дворе становился сильней —
Словно тысячью мелких иголок
Он впивался в лицо, осыпал серебром
Ветви тёмных, раскидистых вязов,
Расстилался в полях белоснежным ковром,
Что сверкал миллионом алмазов…
Всюду ёлки зажглись. Всюду — праздник детей,
Лучезарные детские глазки,
Оживленье и говор, и груды сластей,
И подарки, и нежные ласки.
Всюду ёлки зажглись. Засияли огни
В бедняка неприглядном жилище
И в домах богачей. Засветились они
Даже там, на далёком кладби́ще…
Там горят огоньки; у подножья креста,
Над могилою детской, рыдая,
Наклонилася мать, и несчастной уста
Тихо шепчут: — «Я здесь, дорогая!
Ты меня заждалась, ты заснуть не могла,
Убаюкана буйной метелью?..
Не скучай же теперь: видишь! мама пришла,
Мы справляем твоё новоселье…
Как блестят огоньки! Как нарядна, взгляни,
Эта ёлка! Своими руками
Я её убрала, как в минувшие дни, —
Полюбуйся её огоньками.
Помню я, как меня, три недели назад,
Ты спросила: «А ёлка не скоро?»
И страданье моё я укрыла навряд
От пытливого детского взора.
Ты шепнула, прижавшись к лицу моему:
— Не горюй!.. (я рыдала беззвучно)
Я на небо иду, чтоб папа́ одному
Там без нас не казалося скучно. —
О, голубка моя! Задыхаясь, в бреду,
Ты ласкалась ко мне, как бывало,
Вспоминая порою, как в прошлом году
Мама ёлку тебе убирала…
Видишь, ёлка твоя и теперь зажжена,
Что ж на зов мой нейдёшь ты, родная?
Не встречаешь меня и, веселья полна,
Не смеёшься, меня обнимая?»
И к холодной плите приникала опять,
Будто слова любви ожидая,
И склонялась над ней одинокая мать,
Безутешно и горько рыдая.
Не откликнется, — нет! Всё безмолвно кругом,
Тихо всё… Только звёзд мириады
Разгораются ярче на небе ночном,
Как во храме святые лампады.
В серебристом сияньи холодной луны
Снеговые белеют равнины,
И невольно в душе, будто смутные сны,
Воскресают былого картины.
Вспоминаются ей годы детства её,
Невозвратные, чудные годы,
Круг старинных друзей и родная семья,
И простор деревенской свободы.
Необъятная ширь золотистых полей,
Вид на реку с балкона усадьбы,
Дорогое лицо в полумраке аллей,
Оживленье весёлое свадьбы.
Вспоминаются ей: жизнь в далёком краю,
И рождение маленькой Нины,
Расставанье… война… гибель мужа в бою,
И тяжёлые годы кручины…
Лишь ребёнок её от отчаянья спас,
И, заплакав при взгляде на Нину,
Вся дочурке она с той поры отдалась,
Не умея любить вполовину…
Восемь лет протекло… и за что же опять
Это новое горе, о, Боже?..
Так нежданно, так скоро навек потерять
То, что в мире всего ей дороже!
И не видит она, задыхаясь от слёз,
Потрясённая нервным ознобом,
Что метель началась, и крепчает мороз,
Наметая сугроб за сугробом.
То не снежная пыль поднялася столбом,
Закружилася между крестами —
Это ангелов рать над могильным холмом
Тихо веет своими крылами…
То не ветер шумит, и не стон раздался
Заунывной тоскливой метели —
Это — ангелов песнь, это — их голоса,
Их одежды кругом забелели!
Ближе… ближе… летят… Кто же там впереди,
В одеянии светлом, с крылами,
Улыбается ей?.. — Подожди, подожди! —
И к возлюбленной тени руками
Жадно тянется мать, но, бессильно скользя,
Опускаются слабые руки…
«Замерзает никак? Чтой-то! Этак нельзя!..»
Раздалися ворчливые звуки.
Кто-то поднял её… яркий свет фонаря
Ей ударил в лицо, и со стоном
Вдруг очнулась она. Что-то ей говоря,
Сонный сторож, с лицом изумлённым,
Наклонился над ней: — Встань, сударыня… эх!
Чуть не кончилось дело бедою…
Я маленько вздремнул… Экий, Господи, грех!
Там из дому пришли за тобою. —
Огляделась она. Видит: ёлка лежит,
Занесённая снегом пушистым,
Вновь утихла метель, и на небе горит
Яркий месяц серпом серебристым.
1887 г.