Въ день красный нѣкогда, какъ солнце уклонялось,
И море погрузить ево приготовлялось,
Когда краснѣлися и го́ры и лѣса̀,
Луна готовилась ийти на небеса,
Ири́са при водахъ по камышкамъ бѣгущихъ
Въ кустарникѣ, гдѣ гласъ былъ слышанъ Нимѳъ поющихъ,
Вѣщала таинство тутъ будучи одна,
И вотъ въ какихъ словахъ вѣщала то она:
Рабяческая жизнь моя̀ ужъ миновалась,
Въ которую я здѣсь цвѣтами забавлялась.
Въ началѣ сей весны, лишь листъ облекъ лѣса̀,
И отрасли своѝ пустили древеса,
Природа безъ наукъ мнѣ нову мысль вдохнула,
Лишь я на пастуха прекраснаго взглянула,
Который въ прошлый годѣ мнѣ ягодъ приносилъ,
И всякой разъ тогда за трудъ себѣ просилъ,
Чтобъ я ево за то пять разъ поцаловала.
Я не противилась, и все то исполняла,
И думала о немъ, конечно онъ дуракъ,
Такой ли въ ягодахъ какъ въ поцалуяхъ смакъ.
Увидючи ево я въ перьвый разъ въ семъ годѣ,
И смотря на нево въ послѣднїе въ свободѣ,
Лишь только вспомнила о ягодахъ ево,
Отворотилася я тотчасъ от нево.
Куда рабятска жизнь одной зимою дѣлась!
Я цалованье то воспомнивъ закраснѣлась.
И в чувствїи познавъ, что сей пастухъ мнѣ милъ,
Стыдилася всево, что онѣ ни говорил.
Какъ видѣла ево, тогда я убѣгала,
Когда не видѣла, то зрѣть ево желала.
Съ утра̀ до вечера и въ саму темну нощь,
Влачила зракъ ево съ собой в средину рощь.
Лице ево по всѣмъ мѣстамъ очамъ мечталось,
Что я ни видѣла, мнѣ все то имъ казалось.
Гдѣ скрылась матерня изъ памяти гроза̀!
Пустила на нево я мысли и глаза̀.
Но кровь моя̀, но кровь во мнѣ не умолкала,
А страсть моя̀ еще жесточе бунтовала.
Теряется въ любви свобода и покой,
Я искусилася то видя надѣ собой.
А воспротивиться не льзя любовной страсти,
Какїя бъ отъ нея ни родились напасти.
Богиня паствъ и дѣвъ! гдѣ ты въ тѣ дни была,
Какъ въ помощь я тебя на всякой часъ звала?
Ты гласа моево конечно не внимала,
И се́рдца слабаго во мнѣ не укрѣпляла.
Нѣтъ, ты страданїя свидѣтелей моихъ,
Дражайшихъ мѣстъ тогда не посѣщала сихъ.
Источники сїи томясь тогда плескали,
И на брегахъ своихъ тебя не обрѣтали.
По рощамъ, по лугамъ бродила я стеня,
Ни что ужъ не могло увеселять меня.
Я часто муравы журчащей етой рѣчки,
Кропила токомъ слез. А васъ мои овечки,
Когда вы бѣгали вокругъ меня блея,
Трепещущей рукой не гладила ужъ я.
Крушилась я всегда о времени превратном.
Но нѣкогда пастухъ при вечерѣ приятномъ,
Какъ нѣжно раздувалъ власы моѝ Зефиръ,
Принесъ вѣ подарокъ мнѣ изъ стада свѣжїй сыръ.
Я сыръ ево взяла, и вмѣстѣ съ нимъ поѣла,
Однако не о томъ я помыселъ имѣла.
По ужинѣ онъ сталъ мнѣ воздухъ похвалять.
И звал меня съ собой по рощамѣ погулять;
Я знала страсть свою̀, и съ нимъ ийти боялась;
Но онъ уговорилъ, хоть я и не склонялась.
Пошла, но думала, когда пылала кровь,
Чтобъ всѣми мѣрами скрывать свою̀ любовь,
Чтобъ силы собирать, какъ можно, притворяться,
И въ слабости ему ни чемъ не показаться;
Однако онъ не крылъ гулять съ собой взманя,
И уговаривалъ гуляючи меня:
Доколѣ буду я всякъ часъ терзаться злосно,
И мучиться тобой и день и ночь несносно.
Преобращая все старанье въ суету?
И погублять свою̀ напрасно красоту?
Съ нача́ла сей весны меня ты ненавидишъ,
И ищешъ мѣстъ такихъ, гдѣ ты меня не видишъ,
А я не видючи тебя мой свѣтъ грущу,
И бѣгая по всѣмъ тебя мѣстамъ ищу.
Левъ гонитъ волка, волкъ стремится за козою,
А я по всякой день гоняюсь за тобою.
Кому что надобно, тово то и влечетъ.
Какъ я еще не такъ тебя любилъ мой свѣтъ,
Тогда дражайшая меня ты цаловала,
И многократняе мнѣ о́бразъ свой казала.
А нынѣ на меня не хочешъ и взглянуть,
Конечно насъ смутилъ съ тобою кто нибудь.
Что было отвѣчать, в какую рѣчь впускаться?
Съ любовью, съ младостью мнѣ надлежало драться.
Кто симъ похвалится, любовь вѣ нападкахъ зла,
И воспротивиться я ей не возмогла.
Не льстишъ ли только ты, ево я вопрошала,
Онъ клялся, цаловалъ а я ужѐ молчала.
А послѣ зачала̀ ему я говорить,
Любезный мой пастухъ! боюся я любить;
Я слышала любовь желаньемъ возрастаетъ,
Надеждою живетъ, утѣхой умираетъ.
О естьли не минетъ меня сїя напасть;
Къ чему ты приведешъ Ири́су бѣдну страсть!
Для вѣчнаго ль стыда я долгъ свой позабуду!
Я въ лютой горести, въ несносной му́кѣ буду!
И тотъ приятный взоръ, который былъ ужъ мой,
Увижу обращенъ къ красавицѣ другой.
Онъ мнѣ отвѣтствовалъ: я всѣмъ тебѣ клянуся,
Что я доколѣ живъ, къ тебѣ не премѣнюся:
Когда я премѣнюсь, пусть мой засохнетъ садъ,
И огородъ не дасть плодовъ съ своихъ мнѣ грядъ,
Мой скотъ питается пускай хоть бѣленою,
И вмѣсто водъ рѣчныхъ болотною водою:
Пускай въ моемъ саду не будетъ цвѣтниковъ,
Не будетъ ни пїонъ, ни маковыхъ цвѣтовъ.
Пусть бѣлы лилїи родиться перестанутъ,
И розы въ кругъ потокъ въ послѣднїе завянутъ.
Ну ежели то так, отвѣтствовала я,
Люблю тебя, мой свѣтъ, ты мой, а я твоя;
Но что бы наши дни текли вѣ любови слаще,
Ходи подъ тѣнь сїю, ходи къ Ири́сѣ чаще,
И какъ ты клялся мнѣ, того не забывай:
А Ехо смѣючись отвѣтствовало: ай.
Пастушка пастуха любила паче мѣры,
Но в первый ставши разъ невольницей Венеры,
Стыдясь, что часъ пришелъ и ей въ любви згарать,
Жаръ се́рдца своево старалася скрывать.
Влюбившїйся в нее пастух стоналъ всемѣстно,
Фили́сино лицо ставъ быть ему прелестно,
Гонялося за нимъ повсюду день и ночь:
Онъ способа не зналъ, чемъ въ томъ себѣ помо́чь.
Хотя и тщился онъ, не могъ пресѣчь желанья,
А склонность получить не видѣлъ упованья.
Когда препровождалъ минуты онѣ въ трудахъ:
Садилъ, иль поливалъ цвѣты въ своихъ грядахъ,
Иль стригъ своихъ овецъ, иль стадо гналъ къ потоку,
Повсюду чувствуя онъ въ сердцѣ страсть жестоку,
Не къ трудолюбїю свой помыслъ прилагалъ:
Весь умъ ево тогда въ Фили́сѣ обиталъ.
Когда онъ въ празности препровождалъ минуты,
Тогда они ему и паче были люты;
Годами длилися въ тоскѣ ему часы,
Воображающу отсутственны красы.
Дни ясны без нее текли предъ нимъ ночами;
Когда пастухъ имѣлъ Фили́су предъ очами;
Онъ въ сердцѣ чувствовалъ еще жесточе страсть:
Ни наѣдался онъ, ни напивался въ сласть.
И нѣкогда какъ день ужѐ склонялся къ но́щи,
Гуляли пастухи въ срединѣ красной рощи,
Котору съ трех сторонъ лугъ чистый украшалъ,
Съ четвертой хладный токъ лїяся орошалъ.
Пастушки сладкїя тутъ пѣсни воспѣвали,
Тутъ ни́мфы крояся въ водахь ихъ глась внимали,
Сати́ры изъ лѣсовъ съ верьховъ высокихъ горъ,
Прельщаяся на нихъ метали в рощу взоръ,
Приятный песенъ гласъ по рощамъ раздавался,
И ехомъ разносимъ въ долинахъ повторялся.
Всѣхъ лутче голосов Фили́синъ голосъ былъ,
Или влюбившїйся в нее пастухъ такъ мнилъ,
По многихъ ихъ играхъ сокрылось солнце въ во́ды.
И темность принесла съ собой покой природы.
Отходять къ шалашамъ оттолѣ пастухи,
Препровождаютъ ихъ въ лугахъ цвѣтовь духи,
С благоуханїемъ ихъ, липы сокъ мѣшали,
И сладостью весны весь воздухъ наполняли.
Одинъ пастухъ идетъ влюбившись съ мыслью сей,
Что близко видѣлся съ возлюбленной своей,
И отъ нее имѣлъ въ тотъ день приятство ново;
Другой любовное къ себѣ услышалъ слово.
Тотъ полонъ радости цвѣтокъ сѣ собой несетъ,
Приявъ изъ рукъ тоя, въ комъ духъ ево живетъ,
И порученный сей подарокъ съ нѣжнымъ взглядомъ,
Начавшейся любви хранишь себѣ закладомъ.
Иной размолвившись съ любезной передъ симъ,
Что отреклась она поцаловаться съ нимъ,
Гуляя ввечеру съ любезной помирился,
И удоволясь тѣмъ, за что онъ осердился,
Ликуетъ, что опять приязнь возобновилъ.
И такъ изъ рощи всякъ съ покоемъ отходилъ.
Альци́пъ единъ Альци́пъ отходитъ къ стаду смутенъ,
Фили́синъ зракъ ему мучитель всеминутенъ.
Отсталъ отъ пастуховъ и позади ихъ всѣхъ,
Какъ сонный въ лугъ идетъ единый без утѣхъ.
Еще не вышелъ онъ изъ рощи совершенно,
Анъ видитъ предъ собой ту, сердце кѣмъ плѣненно:
Примѣтивъ то, что онъ отъ пастуховъ отсталъ,
Она шла медлѣнно, чтобъ онъ ее догналъ;
Хотя намѣренья она и не имѣла
Явить ему, что кровь ея въ любви кипѣла.
Не заключаетъ онъ то видя изъ тово,
Что въ семъ пути она осталась для нево.
Мятется, и вѣ лицѣ ея не примѣчаетъ,
Что гордость отъ нея далеко убѣгаетъ.
Не вѣдаетъ она, что ей тогда зачать,
Чтобъ было можно ей съ нимъ въ рощѣ постоять.
Страшася смѣлостью предъ нею провиниться,
Не вѣдаеть и онъ, какъ тутъ остановиться.
А простирающимъ тихонько сей свой путь,
Друг другу хочется имъ молвить что нибудь.
Одна въ умахъ ихъ мысль, страсть равна ихъ тревожитъ,
Уединенїе въ обѣихъ пламень множитъ.
Я мнила, говоритъ, краснѣяся ему,
Что уж пришелъ давно ты къ стаду своему,
И что отъ всѣхъ лишъ я отстала здѣсь едина.
Онъ ей отвѣтствовалъ: моя̀ цѣла скотина,
И будетъ въ цѣлости и безъ меня она:
Она съ рукъ на́ руки Мена́льку отдана.
Мой скотъ теперь ужѐ въ покоѣ пребываетъ,
На мягкой онъ травѣ лежитъ, и отдыхаетъ,
Лишъ я спокойствїя нигдѣ не нахожу,
Изъ му́ки, ахъ! теперь на му́ку отхожу.
Наполненъ будетъ мой шалашъ стенаньемъ снова.
Не молвила въ отвѣтъ на то она ни сло́ва,
Лишъ ягодъ свой ему кузовчикъ подала,
Которыя она въ тотъ вечеръ набрала.
Признакъ несмысленной любви ему являетъ;
Но то безмолвїе любовникъ понимаетъ.
Одной Альци́пъ рукой кузовчикъ принималъ,
Другой фили́сину другую руку бралъ,
И цалованїя даетъ во мзду сугубы,
Цалуетъ ру́ки ей, пото́мъ цалуетъ въ губы.
Не будь такъ смѣлъ, она съ досадой говоритъ,
Мя поступь отъ тебя такая отвратитъ,
Подастъ притчину мнѣ тебя возненавидѣть;
А я тебя хочу безперестанно видѣть.
Мнѣ скотъ твой будетъ милъ какъ собственный мой скотъ,
Какъ станешъ ты гонять овецъ на токи водъ,
Я буду при тебѣ и тамо не отступно,
И станемъ о стадахъ своихъ печися купно,
Не буду безъ тебя Альци́пъ ни ѣсть ни пить,
Не стану и подъ тѣнь деревъ одна ходить.
Не буду рвать цвѣты руками я своими,
Брать стану отъ тебя, и украшаться ими.
Я перьваго плода не съѣмъ сама, сыскавъ,
И принесу тебѣ, что я сыщу, сорвавъ.
Пѣть стану пѣсни тѣ, которы ты лишъ сложишъ,
Тебѣ дамъ пѣть своѝ, коль ихъ не уничтожишъ.
А цаловать себя Альци́пъ, тебѣ пречу,
Сей поступи стыжусь, любиться не хочу.
Пастухъ отвѣтствовалъ: я въ томъ не малодушенъ,
И буду дарагой пастушкѣ я послушенъ.
Не стану впредь тебѣ я етимѣ докучать,
И буду лишъ одну Клео́ну цаловать.
Она меня давно привѣтно принимаетъ,
Хотя ея привѣтствъ мой духъ и не желаетъ.
Любя одну тебя, и мысли всѣ вперивъ
Въ едину красоту твою, доколь я живъ.
Она отъ выдумки сей, видъ перемѣнила,
И закраснѣвшися Альци́пу говорила:
Пришло теперь сказать привѣтны рѣчи вновь,
Покорствую тебѣ, пускаюся въ любовь:
Коль безъ того ты зришъ въ согласїи препоны;
Цалуй меня Альци́пъ, лишь не цалуй Клео́ны.
Цвѣтущей младости во дни дражайшихъ лѣтъ,
Въ которы сердце мысль любовную даетъ,
Мели́та красотой Арка́са распаляла,
И ласкою къ нему сей огнь усугубляла,
Какую здѣлала она премѣну въ немъ,
Ту стала ощущать, ту въ сердцѣ и своемъ.
Не так уж пристально пасла она скотину;
Страсть мысли полонивъ большую половину,
Принудила ее Арка́са вображать,
И в скучныя часы поча́сту воздыхать.
Она любезнаго всечасно зрѣть желала;
Но мать быть в праздности пастушкѣ воспрещала;
Когда замедлится Мели́та отлучась,
Или когда пойдетъ отъ стада не спросясь,
Что дѣлала и гдѣ была: сказать подробно,
Пастушкѣ не всегда казалося удобно;
Чтобъ частымъ вымысломъ сумненья не пода́ть,
И вольности въ гульбѣ всея не потерять.
Не однократно лжетъ любя свою̀ свободу:
То прутья рѣзала, то черпала тамъ воду,
То связки, то платки носила мыть къ рѣкѣ.
Но всѣ ль одни слова̀ имѣть на языкѣ.
Какъ спрашивала мать, о чемъ она вздыхаетъ,
Мели́та вымысломъ такимъ же отвѣчаетъ:
То волкъ повадился на ихъ ходить луга̀,
То будто о пенекъ зашибена нога,
То гдѣ то будто тамъ кокушка коковала,
И только два года ей жить предвозвѣщала.
То полудневный жаръ ей голову ломилъ;
Какъ молвить, что груститъ, не зря тово, кто милъ?
Но какъ они тогда другъ друга ни любили,
Друг другу склонности еще не объявили,
В незнанїи о томъ препровождали дни:
Лишъ очи о любви вѣщали имъ одни.
Довольны бъ и сїи свидѣтельства въ томъ были,
Что тающи сердца̀ глазами говорили;
Но увѣренье то имъ мало мнилось быть,
Хотѣлось имъ ево ясняе получить:
А паче пастуху не очень было внятно,
Что зрѣть ево и быть съ нимъ купно ей приятно;
Она не тщилася любовнику казать,
Что принуждаетъ страсть, ее, ево ласкать:
И какъ привѣтствїе Аркасу открывалось,
Шло безъ намѣренья, изъ страсти вырывалось.
Пошла она, хоть мать ее была лиха̀,
Въ вечернїя часы увидѣть пастуха.
Чтобъ удалити ей на время скуки злобны,
Минуты оныя ей мнились быть способны.
Старуха по трудахъ легла спокоясь спать,
Мели́та въ крѣпкомъ снѣ оставила тутъ мать.
Приходитъ въ тѣ луга̀, вѣ ту красную долину,
Гдѣ пасъ возлюбленный ея пастухъ скотину.
Не зря любовника, отходитъ въ близкїй лѣсъ,
И ищетъ своево драгова межъ древесъ.
Не представляетъ ей и та ево дуброва.
Опять идетъ въ луга, ево искати снова.
Была, желающа узрѣть ево, вездѣ;
Не обрѣла она любовника ни гдѣ.
Куда ты, ахъ! куда Мели́та говорила,
Пустыня моево любезнаго сокрыла?
Дражайшїя мѣста, вы сиры безъ нево,
И нѣтъ пригожства въ васъ для взора моево!
Коль щастливой моей противитесь судьбинѣ;
Медвѣдямъ и волкамъ жилищемъ будьте нынѣ!
Не возрастай трава здѣсь здравая во вѣкъ,
И возмутитеся потоки чистыхъ рѣкъ!
Желаю, чтобъ отсель и птички отлетѣли,
И больше бъ соловьи здѣсь сладостно не пѣли,
Чтобъ только здѣсь сова съ вороною жила,
и Флора бъ навсегда свой тронъ отсель сняла.
Что видѣла она, на вce тогда сердилась;
Но какъ нещастная тогда она смутилась,
Какъ мать свою̀ вдали увидѣла она!
Покрыта тучами ей зрѣлась та страна.
Старуха полежавъ не долго отдыхала,
И вставши ото сна Мели́ту покликала,
А как она на кликъ ей гласу не дала,
Въ великое ее сумнѣнье привела.
Вздыханье дочерне ей нову мысль вселяло,
И отлученьемъ симъ то ясно толковало:
От страха бросяся пастушка чтобъ уйти,
И гдѣ бы мочь себѣ убѣжище найти,
Въ забвенїи въ шалашъ любезнаго попалась,
И вдругъ узря ево изнова испугалась;
Хотя сей страхъ не столь пронзителенъ ей былъ,
Какъ тоть, который ей издалека̀ грозилъ.
Обрадовавшися любовникъ вопрошаетъ,
Какой ево случа́й незапно утѣшаетъ.
Она отвѣтствуетъ: я въ твой шалашъ ушла,
Чтобъ мать моя̀ меня бродящу не нашла.
Она подумаетъ, что я въ долу̀ семъ зрюся,
Конечно для того, что я съ кѣмъ здѣсь люблюся.
Сумнѣнїемъ полна̀ идетъ она сюды.
Дай мнѣ побывши здѣсь спастися отъ бѣды!
Мели́та ревностью Арка́са заразила,
И слѣдующу рѣчь въ уста ево вложила:
Прещастливъ тотъ пастухъ, кто власть твою позналъ,
И полюбивъ тебя тебѣ угоденъ сталъ,
И злополученъ я, что зрю тебя съ собою,
Загнанну в мой шалашъ любовїю чужою.
Стыдилась таинство она ему открыть,
Но стыдъ и паче былъ предъ нимъ чужою слыть.
Боялась страсть къ себѣ ево она убавить,
Жалѣла въ семъ ево сумненїи оставить.
Что жъ дѣлать? коль его ей хочется любить;
Так то ему она должна жъ когда открыть.
Свирѣпой! на сїе Мели́та отвѣчаетъ:
Иль мало взоръ тебя вседневно увѣряетъ,
Что ты угоденъ мнѣ? ково жъ, ты мнишъ люблю,
И для ради ково я страхъ такой терплю?
Я для ради тебя прияти дерзость смѣла,
На сихъ тебя лугахъ увидѣть я хотѣла.
Сїю ль за то мнѣ мзду жестокой воздаешъ,
Что ты меня чужой любовницей зовешъ?
Старуха не сыскавъ Мели́ты возвратилась.
А дочерня боязнь въ утѣху превратилась;
Арка́съ изъ ревности къ веселью приступилъ,
И много съ ней минутъ дражайшихъ проводилъ.
По семъ исполненна любовныя приязни,
Пришла дочь къ матери исполненна боязни.
Лгала ей, что ее пастушка позвала,
Съ которою она въ согласїи жила,
Что отречись ни чемъ отъ зо́ву не умѣла,
А матери будить, въ снѣ крѣпкомъ, пожалѣла.
И ложь и истинна могли тѣ рѣчи быть:
Всегда ль отъ вымысла льзя правду отдѣлить?
Прогнѣванная мать дочь вольну пожурила;
Но дочь несла легко, что мать ни говорила.