Вот она, Америка!
Вот он, вот он, Новый Свет!
Не теперешний, что начал
Увядать в европеизме.
Вот он, Новый Свет, в том виде,
Как он только что Колумбом
Извлечён из океана!
Влажной свежестью он дышит…
Весь осыпан и обрызган
Словно жемчугом — и ярко
Разгорается под солнцем.
Сколько в нём здоровья, силы!
Не кладби́ще романтизма
Этот свет, не куча хлама,
Крытых плесенью симво́лов,
Париков окаменелых.
На его здоровой почве
Всё здоровые деревья:
Ни в одном нет байронизма,
Ни в одном — спинной сухотки.
На ветвях сидят, качаясь,
Птицы в ярких, пёстрых перьях;
Как в очках, глаза их блещут
В круглых чёрных ободочках.
Важно длинный клюв насупив,
На меня всё молча смотрят;
Но всмотревшись, начинают
Тараторить, как торговки.
Что кричат, не понимаю,
Хоть не хуже Соломона,
Мужа тысячи красавиц,
Я язы́ки птичьи знаю.
Соломон же, как известно,
Знал все птичьи диалекты —
И не только все живые,
Но и вымершие даже.
Здесь, на новой почве, новы
И цветы и ароматы.
Ароматы эти страстно
Раздражают обонянье…
Нежат, тешат и щекотят…
И мой нос в недоуменьи
Трудным мучится вопросом:
Где духи такие нюхал?
Может быть, на Риджент-стрите,
На груди у знойно-жёлтой,
Гибкой, стройной той яванки,
Что всегда цветы жевала?
Или, может, в Роттердаме,
Близко статуи Эразма,
В белой вафельной лавчонке,
За таинственной гардиной?
Но пока в таком смущеньи
Новый Свет я созерцаю,
Сам я, кажется, внушаю
Вдвое большее смущенье.
Увидав мою фигуру,
В куст шмыгнула обезьяна
И, крестясь, кричит в испуге:
«Призрак! призрак старосветский!»
Обезьяна! не пугайся!
Я не призрак, не виденье —
Жизнь в моих струится жилах;
Верь, я сын вернейший жизни!
Но я долго был в сношеньях
С мертвецами — и усвоил
От покойников манеры
И их тайные причуды.
Годы юности цветущей
Проводил я в Венусберге,
Да в Кифгейзере, и в разных
Катакомбах романтизма.
Не пугайся, обезьяна!
Я люблю тебя… Я вижу
На твоей блестящей, голой,
Гладкой заднице три цвета:
Чёрный, красный, золотистый!
Эти три любезных цвета
Мне родные, — и я с грустью
Вспомнил знамя Барбароссы.