Сколько я ни рассуждаю,
А никак не понимаю,
Отчего, пар кель газар,
Называется швейцар
Доместик тот осторожный,
К’он пуре назвать таможней
У дверей больших господ,
Чтоб сортировать народ.
Кто оборван, кто пьянчужка,
Вор, буян, шалун, вертушка,
Вагабон, мове сюжет,
У него тем хода нет!
Очень бедным неповадно,
Гонит палкой беспощадно!
А напротив: дан ла Свис
Всем мошенникам госпис!
Их теснит домашний кади,
А швейцарцы гостю рады,
И назад уж не проси!
Э с’ете тужур энси!
Но вот, кажется, причина:
Деревянный есть мужчина
В Базеле на воротах —
Рожа точно на часах,
Всё язык прохожим кажет,
Даже дамы не уважит.
Се ла мем шоз, что ле свис!
Перед ним как ни вертись,
Подличай, давай монету,
Затвердил он: «Дома нету!»
Приказанье получа,
Так и режет всё сплеча.
Только в книгу вас заносит,
А об этом и не спросит,
Что бывает иногда
Даже кровная нужда:
Думаешь должок доправить,
Надо карточку оставить,
Завернуть юн отр фу а.
Оттого визаж де буа
Поговоркой сохранилось.
Если б в Базель не случилось
Завернуть, я б не могла
Никогда узнать села.
Город Базель возле Рейна,
И тут родина Гольбейна,
Множество его картин.
Есть сюрту дессейн один —
Томас Морюса семейства.
Царствовал, пример злодейства,
В Англии король Ганри,
Славный муж, мове мари:
Жен менял он как рубаху,
Не понравятся — на плаху
Отправлял их. Тур а тур
Анна Булен, Жанн Сеймур,
Катерина Арагона —
Все погибли без пардона!
Томас Морюс попытал
Отстоять — не отстоял,.
Но и сам на смерть отправлен
И в пример другим поставлен!
Удержать Ганри ле пап
Даже оказался слаб!
Он от власти ватиканской,
С целой киркой англиканской,
Отложился навсегда.
Но не в том теперь беда;
А об чем, бишь, говорили?
Да! Друг друга так любили
Гольбейн и Томас Морюс,
(Ком он ди tue ну ан рюс),
Как крестовые два брата;
Но не то опять:
богата
Здесь коллекцья де Гольбейн.
Смерть уводит пар ля мен
То того, а то другого.
Смерть — проказница, ни слова,
И охотница шутить,
Но зачем ее дразнить?
Этим делу не поможешь;
Ты живи, покуда можешь,
А всё в руки к ней попасть!
Но ее разрушил власть,
Смерть земную принимая,
Наш спаситель, отворяя
Двери вечности для нас!
Этой мыслью озарясь,
Гольбейн, точно в заключенье
Прежних сцен, изображенье
Сделал господа, как он
В гроб трехдневный положен.
И картина тут недаром!
Точно, с той поры швейцаром
Только смерть перед дверьми
Вечности, с’иль э перми
Так сказать; и не по воле
Истребляет, как дотоле.
Ее дело принимать,
Двери в вечность отворять
Всякому, кто без роптанья,
Все изведав испытанья
Нашей жизни, в смертный час,
От земных освободясь
Рубищ и хламиды мрачной,
Явится в одежде брачной
В тот украшенный чертог,
Где сияет в славе бог!
Есть локальность в аллегорьи.
Те же самые исторьи
Часто нам лицетворит
Наш гвардейский инвалид!
Молодцом бывал в походе,
В перестрелках, на разводе,
Точно солнышко сиял,
Как в рядах маршировал,
Но пришла его минута, —
Он швейцаром института,
Департамента, бедняк!
Не узнать его никак!
Да какое и начальство
Заменяет генеральство!
Экзекутор, казначей,
Человечек, от свечей
Дом наживший в Нарвской части,
И, его покорный власти,
Инвалид согнут дугой
Над дубиной с булавой.
Но пора взглянуть на Базель.
Буду ль меконтант, в экстазе ль
От него, же не се па.
Отправляюсь де се па.
Неприятное начало:
Фьякров даже не бывало,
Надобно идти пешком.
Город собран весь комком!
Незавидные прогулки:
Всё кривые переулки,
Грязные, дез иммондис,
Ты куда ни обернись,
Все торгуют овощами,
И народ-то, между нами,
Неопрятен, нехорош,
Совершенно непохож
На швейцарцев из кипсеков;
Может быть, и древних греков
Был костюм совсем не тот,
Как представил Эродот.
Я от сердца приуныла
И повеся нос ходила,
Убедясь, что всё обман,
И фантазья, и роман!
Я смотрела без вниманья
На три серенькие зданья
И на палевый собор,
Что на площади; анкор
Если б были монументы
Древности, иль орнаменты —
А то просто де пустырь,
Где сова и нетопырь
Гнезда кое-где повили!
Здесь ле рюс переходили
Рейн в тринадцатом году;
Я земной поклон кладу
На том месте эбен, эбен,
Отслужен где был молебен;
Как свершался переход
Конной гвардьи, первый взвод
С презнакомым мне корнетом,
Как он сказывал, предметом
Был всеобщих здесь похвал!
Как на память он попал —
Ну сама не понимаю!
Я прогулку продолжаю:
Переулков до шести
Право, господи прости,
Я прошла, и заблудилась,
И насилу очутилась
Перед ратушей; ле стиль
Странен де л’отель де виль.
По стенам и на фасаде,
Сверху, спереди и сзади,
И по лестнице дю фреска
И довольно романеск:
Вся история Швейцарьи —
Это будут комментарьи.
Меморандум дю вояж,
Ке же фе, и мне нельзя ж
Всё припомнить до иголки!
Разные бывали толки,
Как училась, и с тех пор
Не один был разговор;
И в поэмах, и в романах
Слышу я об гельвецьянах;
Даже уж теперь ле свис
И на сцену взобрались!
Мусье Шиллер и Россини
Их вручили Мнемозине.
Знают все, что Гильом Телль
Подстрелил мусье эн тель,
Но кого? Тут разноречье!
Малодушье человечье:
Кто швейцарцев партизан!
Кто австрийцев куртизан!
Так почти в Германьи целой:
Геслер сделался Карл Смелый,
Гильом Телль — мусье Артюр, —
Какова где ля сансюр.
Но прекрасно разодеты
Тут швейцарцы; туалеты,
Особливо де лер дам,
Могут быть примером нам!
Я здесь выкройку срисую
И с Анетой потолкую;
Хочется юн роб уверт
Как у королевы Берт.
Сделаю в такой обнове
Я большой эффект в Тамбове,
Как явлюся в ней о баль
Дю губернский марешаль.
Базель был род маркизата.
Сколько видно, здесь когда-то
Был и двор, и соколы,
И чудесно удалы
Лез охоты против вольфа.
Замок виден здесь Рудольфа
Габсбургского, небольшой;
И Рудольф сам молодой,
Незначительный владелец,
Только что не земледелец,
На охоту разъезжал,
Веселился, пировал,
Сколько мог; но был в упадке
Замок, в сильном непорядке.
Дядя, базельский эвек,
Пожилой уж человек,
И с хорошим капиталом,
Над племянником удалым
Сжалился и денег дал,
Чтоб он замок поубрал
И по-прежнему исправил;
И племянника оставил
С деньгами. Как год истек,
Снова базельский эвек
Приезжает; но оставлен
Замок, вовсе не исправлен.
Рассердился старичок;
«Эх, племянничек дружок!
Ты по-прежнему боярил!
Деньги ты поразмытарил,
Сколько видеть я могу!»
Он на это ни гу-гу,
Дяде дал попроповедать
И позвал его обедать,
Да и вывел на балкон.
Тут стоит со всех сторон
Войско чудное, на диво:
Развеваются красиво
Знамена, и на бронях
Солнце в пламенных лучах
Разгорается, играет…
Дядюшка не понимает!
Тут Рудольф заговорил:
«Деньги ваши получил
Точно я и их удвоил.
Замка, правда, я не строил,
Войско я зато набрал!
Это — верный капитал.
Только нас благословите,
И таких уж замков ждите,
Что в Гиспаньи не видать».
Что эвеку тут сказать?
Денег он ему прибавил
И племянника оставил
Еще раз. Как стукнул год,
Собрался Рудольф в поход.
Парень был весьма не промах;
Множество имел знакомых,
И других навербовал;
И как раз завоевал
Всю Гельвецию, Швейцарью,
И Франконью, и Баварью,
И на Австрию пошел!
Тут он получил престол,
Избран герцогом австрийским;
Там по одолженьям близким
Электерам тех времен
Он в порфиру облечен
Всей Империи Германьи,
И попал уж в Шарлеманьи!
Дядя умер между тем,
А австрийский диадем,
Как на каменной твердыне,
В доме Габсбургском доныне!
А кто дело основал?
Всё эвека капитал!
Ну, не так ли Рейн глубокий,
Столь разливисто широкий,
Точно царь немецких рек,
Здесь в Швейцарии истек
Из горы ручьем невидным,
Даже курам необидным,
Потому что перейдут
И они? А дальше тут
Вдруг в поток он превращенный,
Бурный, шумный, исступленный,
До Шафгаузена бежит
По каменьям, как Алкид,
Всё коверкая, ломая
И деревья вырывая!
Тут, средь каменных громад,
Необъятный водопад.
Он порывисто стремится,
И от солнца золотится
Пыль, поднятая столбом
От воды, и всё кругом
Как брильянтами сверкает;
Тут он ярость укрощает,
И, бежав издалека,
Как роскошная река,
Точно отдохнуть ложится.
Не бурлит он, не стремится,
Но течет, как властелин,
Посреди своих долин!
Францью кое-где заденет,
Но не сердится, не пенит;
Только хочет подразнить:
«Вам меня не получить», —
Дескать. И Германья вторит
Те ж слова. Да кто ж и спорит?
Тут пышней и всё пышней
По Германии своей
Встречен он везде горами,
Виноградом, городами,
А по нем везде народ!
Величаво пароход
Пышет дым, и на просторе
Машет крыльями, и в море
Устремляется по нем!
Оттого мы и зовем
Рейн швейцарским уроженцем.
Чудным он каким коленцем
Здесь проходит; кель табло!
Наш трактир стоит сюр л’о:
Так я им налюбовалась
Вволюшку…
Но заболталась,
Еще нужно досказать:
По мосту пошла гулять,
На воротах род орложа —
Деревянная есть рожа,
Кажет всякому язык;
Признаюсь, села ме пик!
Лон-лакей хотел обидеть,
Дал мне всё здесь поувидеть;
Как насытилась сполна,
«Так вот, дескать, тебе на!»
Что досталась я за дура!
В воротах камер-обскура
Есть еще; с’ет-амюзан —
Видеть, как ле пейзан
Через мост переезжают,
Как молочницы гуляют,
Как пройдет иной солдат.
Пресмешной был результат
Здесь последнего раздора,
Ну, не революцьи — вздора!
В Базеле все мужики
Большей частью простаки,
Но охота подражанья!
Разъярилась бель компанья
Против Базеля ля виль,
И народ кричит: «Их виль
Становых, а не квартальных!
Вместо будочников сальных
Нужно нам де гард шампетр!»
Что ж такое? Клим будь Петр,
Петр, пожалуй, будь Егором;
И всё кончилось тут вздором.
Стал кварфальный — становым,
Бургомистр — городовым,
А другой каким-то мэром;
А велось всё секретером,
Ком аван. Ca во ла пен —
Так шуметь! Де Ла Фонтен
Я припомнила ла фабль:
Как ле ра де виль а табль
Звал к себе ле ра де шан;
Только с’ет эн ne мешан.
Но пора мне расквитаться
И в дорогу отправляться.
Уж глядит д’ен эль сурнуа
Воатюрье мусье Бонуа:
Верно, не захочет вартен.
В Базеле еще есть гартен,
Где камельи э де роз,
Дез арбузы э отр шоз,
И чудесно разукрашен!
Грота три и пара башен,
Де вольер э эн этан;
Только же н’е па ле тан!
Любопытство поумаля,
Доезжаю до Бальсталя,
Славный вид тут по горам!
Хорошо, что я мадам,
Если б ом, была бы в петле:
Настоящая здесь Кетли
Юн сервант де кабаре.
Про нее, а с’к’иль паре,
Написал свой водевилей
Мусье Скриб! О мой кормилец!
Как ты часто нас смешил
И растрогивал! Как мил
Твой талант! И для театра
Ты король — род Ганри Катра!
Здесь я вижу в первый раз
Этот диадем де глас,
Эти горы снеговые,
Командиры вековые
Всей Швейцарьи! Кель вояж!
Ну, сказать, уж пейзаж!