В каюте своей суперкарго Ван-Койк
За книгой сидит и считает;
Свой груз оценяя по счётам, с него
Наличный барыш вычисляет:
«И гумми, и перец сойдут — у меня
Их триста бочонков; ценнее
Песок золотой да слоновая кость;
Но чёрный товар прибыльнее.
«Я негров шесть сотен почти за ничто
Променом достал с Сенегала;
Их тело, их члены, их мускулы — всё,
Как лучший отлив из металла.
«За них, вместо платы, я водки давал,
Да бус, да куски позументов:
Умрёт половина — и то барыша
Мне будет сот восемь процентов.
«И если три сотни из них довезу
До гавани в Рио-Жанейро —
По сотне червонцев за штуку возьму
С домов Гонзалеса Перейро».
Но вдруг из приятных мечтаний своих
Почтенный Ван-Койк пробудился;
Ван-Шмиссен, его корабельный хирург,
К нему с донесеньем явился.
То был человек долговязый, сухой,
Лицо всё в угрях и веснушках.
— Ну, чтo мой любезнейший фельдшер морской.
Что скажешь о чёрненьких душках?
Хирург поклонился на этот вопрос:
— Я к вам, — отвечал он умильно: —
С докладом, что ночью умерших число
Меж ними умножились сильно.
Пока умирало их средним числом
Лишь по двое в день; нынче пали
Уж целых семь штук, и убыток тотчас
В своём я отметил журнале.
Их трупы внимательно я осмотрел —
Ведь негры лукавее чёрта:
Прикинуться мёртвыми могут порой,
Чтоб только их бросили с борта.
Я с мёртвых оковы немедленно снял,
Все члены своею рукою
Ощупал и в море потом приказал
Всех бросить их утром, с зарёю.
И тотчас из волн налетели на них
Акулы — вдруг целое стадо.
Нахлебников много меж них у меня:
Им чёрное мясо — отрада!
Из гавани самой повсюду они
Следят постоянно за нами:
Знать, бестии чуют добычу свою
И всех пожирают глазами.
И весело, право, на них посмотреть,
Как мёртвых канальи хватают:
Та голову хапнет, та ногу рванёт,
Другая лохмотья глотает.
И, всё проглотив, соберутся толпой
Внизу под кормой и оттуда
Глазеют, как будто хотят мне сказать:
«Спасибо за сладкое блюдо!»
Но, тяжко вздыхая, прервал его речь
Ван-Койк: — О, скажи мне скорее,
Что сделать, чтоб эту мне смертность пресечь?
Какое тут средство вернее?
— В том сами они виноваты одни, —
Хирург отвечает разумный: —
Своим неприятным дыханьем они
Весь воздух испортили трюмный.
Притом с меланхолии многие мрут:
Они ведь ужасно скучают;
Но воздух, да пляска, да музыка тут
Всегда хорошо помогают.
— Прекрасно! отлично! Мой федьдшер морской,
Ты подал совет мне чудесный!
Я верю — умом не сравнится с тобой
И сам Аристотель известный.
В тюльпанной компании в Дельфте у нас
Директор — практичный мужчина
И очень умён; но едва ль у него
Ума твоего половина.
Скорее музыкантов сюда! У меня
Запляшет всё общество чёрных;
А кто не захочет из них танцевать —
Арапник подгонит упорных.
Высо́ко со свода небес голубых
Светила прекрасные ночи
Глядят так отрадно, приветно, умно,
Как женщин пленительных очи.
Глядят на равнину безбрежную вод,
Кругом фосфорическим блеском
Покрытых, а волны приветствуют их
Своим упоительным плеском.
Свернув паруса, неподвижно стоит
Невольничий бриг, отдыхая;
Но ярко на деке горят фонари,
И громко гудит плясовая.
Усердно на скрипке пилит рулевой,
Матрос в барабан ударяет,
Хирург корабельный им вторит трубой,
А повар на флейте играет.
И сотни невольников, женщин, мужчин,
Кружатся, махают руками
И скачут по деку, и с каждым прыжком
Гремят, в такт с оркестром, цепями,
И скачут в безумном весельи кругом;
Там чёрной красавицы руки
Нагого товарища вдруг обоймут —
И слы́шны стенания звуки.
Один из десятских здесь fr,
Арапником длинным махает,
Стегая уставших своих плясунов:
К веселью он их поощряет.
И всё дребезжит, и гудит, и гремит,
И звуки несутся далёко;
Они пробуждают чудовищ морских,
Уснувших в пучине глубокой.
Акулы в просонках с прохладного дна
Наверх выплывают стадами
И, будто на диво, глядят на корабль
Смущёнными глупо глазами.
Они замечают, что утренний час
Ещё не настал, и зевают
Огромною пастью; ряды их зубов,
Как острые пилы, сверкают.
И всё дребезжит, и гремит, и гудит,
На палубе скачка, круженье…
Акулы глазеют наверх и хвосты
Кусают себе с нетерпенья.
Ведь музыки звуков не любят они,
Как все им подобный хари;
Шекспир говорит: «Берегись доверять
Не любящей музыки твари».
И всё дребезжит, и гудит, и гремит,
И тянется гул бесконечно.
Почтенный Ван-Койк у фок-мачты стоит
И молится жарко, сердечно:
«О, Господи! Ради Христа, сохрани
От всяких недугов телесных
Сих грешников чёрных! Прости им: они
Глупее скотов бессловесных!
Спаси их, о, Боже! и жизнь их продли
Спасителя нашего ради!
Ведь если в живых не останется их
Штук триста — я буду в накладе!»