Это — Людвигъ баварскій. Подобныхъ ему
Существуетъ на свѣтѣ немного.
Короля своего родового теперь
Почитаютъ баварцы въ немъ строго.
Онъ художникъ въ душѣ и съ красивѣйшихъ женъ
Онъ портреты писать заставляетъ
И въ своемъ рисовальномъ сералѣ порой,
Словно евнухъ искусства, гуляетъ.
Онъ изъ мрамора близъ Регенсбурга велѣлъ
Мѣсто лобное сдѣлать, и вмѣстѣ
Соизволилъ онъ надписи самъ сочинить
Для головъ, помѣщенныхъ въ семъ мѣстѣ.
Мастерское созданье — «Валгалла» его,
Гдѣ собралъ онъ мужей, прославляя
Ихъ сердца и дѣянія — съ Тевта начавъ,
Шиндерганесомъ рядъ ихъ кончая.
Только Лютеру мѣста въ Валгаллѣ той нѣтъ,
Недостоинъ онъ, вѣрно, той славы;
Такъ въ собраніи рѣдкостей всякихъ, подчасъ
Среди рыбъ не найдете кита вы.
Людвигъ, нужно замѣтить, великій поэтъ,
Онъ едва только пѣть начинаетъ —
«Замолчи, иль съ ума я сойду!» Аполлонъ
На колѣняхъ его умоляетъ.
Людвигъ — храбрый и славный герой какъ Оттонъ,
Его дитятко, сынъ ненаглядный,
Что́ въ Аѳинахъ желудокъ разстроилъ себѣ
И запачкалъ престольчикъ нарядный.
Если Людвигъ умретъ, то причисленъ къ святымъ
Будетъ папой, въ порывѣ печали…
Слава также пристала къ такому лицу,
Какъ къ котенку манжеты пристали.
Ахъ, когда обезьяны и всѣ кенгуру
Къ христіанству у насъ обратятся,
То навѣрное Людвигъ баварскій у нихъ
Будетъ главнымъ патрономъ считаться.
Грустно Людвигъ баварскій шепталъ про себя,
Вдаль смотря сквозь оконныя стекла:
«Удаляется лѣто, подходитъ зима,
И древесная зелень поблекла.
«Если Шеллингъ уйдетъ и Корнеліусъ съ нимъ,
Не скажу я, пожалуй, ни слова:
Ужъ у перваго разума нѣтъ въ головѣ
И фантазіи нѣтъ у другого.
«Но съ короны моей самый лучшій алмазъ
Мой же родичъ похитить рѣшился:
Гдѣ мой Масманъ, великій и ловкій гимнастъ?
Я его со слезами лишился.
«Я такою утратой душевно разбитъ,
И печаль меня сильная гложетъ…
Кто, какъ онъ, для меня на громаднѣйшій столбъ
Такъ проворно вскарабкаться можетъ?
«Я не вижу коротенькихъ ножекъ его,
Носа плоскаго съ круглой спиною.
Онъ какъ пудель, бывало, изящно, легко
Кувыркался въ травѣ предо мною.
«Онъ нѣмецкій старинный языкъ только зналъ,
Языкъ Цейне и Яково-Гриммскій;
Иностранные всѣ были чужды ему,
И особенно — грековъ и римскій.
«Пилъ всегда онъ, какъ истый въ душѣ патріотъ,
Желудковое кофе безмѣрно,
Ѣлъ при этомъ французовъ и лимбургскій сыръ,
И послѣдній вонялъ очень скверно.
«О, мой родичъ, ты Масмана мнѣ возврати!
Ликъ его между лицами то же,
Что я самъ, какъ поэтъ, межъ поэтовъ другихъ…
Велико мое горе, о, Боже!
«О, мой родичъ, Корнельуса съ Шеллингомъ ты
Удержи (что и Рюккерта можно
Удержать — въ томъ, конечно, сомнѣнія нѣтъ);
Только Масмана дай неотложно.
«О, мой родичъ! Довольствуйся въ жизни своей
Столь завидной и славной судьбою.
Я, который въ Германіи первымъ могъ быть,
Я — второй только рядомъ съ тобою…»
Въ за́мкѣ мюнхенскомъ въ старой капеллѣ стоитъ
Съ кротко ясной улыбкой Мадонна,
И Ребенокъ, отрада земли и небесъ,
Къ ней склонился на чистое лоно.
Этотъ образъ увидя, баварскій король
Передъ нимъ на колѣни склонился
И къ Мадоннѣ съ своей задушевной мольбой
Очень набожно онъ обратился:
«О, Марія, царица земли и небесъ,
Ты, святой чистоты королева!
Сонмъ святыхъ окружаетъ твой вѣчный престолъ,
Духи свѣтлые справа и слѣва.
«Окрыленные ангелы служатъ Тебѣ,
За Тобою повсюду летая,
И цвѣты, и роскошныя ленты въ твои
Золотистыя кудри вплетая.
«О, Марія, небесъ золотая звѣзда,
Чище лиліи Ты и кристалла;
Совершила Ты въ мірѣ не мало чудесъ,
Дивныхъ дѣлъ совершила не мало.
«Будь же Ты и ко мнѣ, какъ источникъ добра,
Снисходительна и благосклонна,
И пошли отъ своихъ благодатныхъ щедротъ
Мнѣ одну хоть крупицу, Мадонна!»
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .