Ужь часъ полночный наступалъ;
Весь Вавилонъ молчалъ и спалъ.
Лишь о́кна царскаго дворца
Сіяютъ: пиръ тамъ безъ конца
Въ блестящей залѣ столъ накрытъ;
Царь Валтасаръ за нимъ сидитъ.
Съ царемъ пируетъ много слугъ;
Не молкнетъ чашъ веселый стукъ.
Все шумно: рабъ за чашей смѣлъ.
Строптивый царь повеселѣлъ.
Въ лицѣ румянецъ запылалъ:
Съ виномъ онъ бѣшенство впивалъ.
Слѣпымъ безумствомъ увлеченъ,
Поноситъ дерзко Бога онъ.
Нахально-дикъ его языкъ,
И рабскихъ хвалъ неистовъ кликъ.
Сверкая взоромъ, пьяный царь
Рабовъ ограбить шлетъ алтарь.
И вотъ несутъ, склоня главы,
Всю утварь храма Еговы.
И царь коснѣющей рукой,
Наполнивъ, взялъ сосудъ святой.
Его онъ разомъ осушилъ —
И съ пѣной у рта возгласилъ:
„Я плюю, Богъ, на твой алтарь!
Я Вавилона сильный царь!“
Еще не смолкъ безумный крикъ,
Какъ трепетъ въ грудь царя проникъ.
Угасъ мгновенно буйный смѣхъ —
И страшный холодъ обнялъ всѣхъ.
И вдругъ, о ужасъ! на стѣнѣ
Рука явилася въ огнѣ —
И пишетъ. Буквы подъ перстомъ
Переливаются огнемъ.
Недвижимъ царь и взоромъ дикъ;
Дрожатъ колѣни; блѣденъ ликъ.
Рабовъ сковалъ могильный страхъ,
И слово замерло въ устахъ.
И ни единый магъ не смогъ
Истолковать небесныхъ строкъ.
Въ ту ночь, какъ теплилась заря,
Рабы зарѣзали царя.