Солдатъ, которому въ войнѣ отшибли ноги,
Былъ отданъ вѣ монастырь, чтобъ тамъ кормить ево,
А служки были строги,
Для бѣднова сево.
Не могъ тамъ пищею нещасливый ласкаться,
И жизни былъ не радъ.
Оставилъ монастырь безногой сей солдатъ:
Ногъ нѣтъ поползъ, и сталъ онъ по миру таскаться.
Я дѣло самое преважное имѣлъ,
Желая чтобъ ни кто тогда не защумѣлъ,
Весь мозгъ, колико я ево имѣю въ тѣлѣ,
Былъ въ етомъ дѣлѣ,
И голова была пуста:
Солдатъ ползя съ пустымъ лукошкомъ,
Ворчалъ передъ окошкомъ:
Дай милостинку кто мнѣ, для ради Христа:
Подайте ради Бога:
Я цѣлый день не ѣлъ, и наступаетъ ночь.
Я злился, и кричалъ: ползи негодной прочь,
Куда лежитъ тебѣ дорога:
Давно тебѣ пора безногой умирать,
Ползи, и не мѣшай мнѣ въ шахматы играть.
Ворчалъ солдатъ еще, но ужъ не предомною,
Передъ купеческой ворчалъ солдатъ женою.
Я выглянулъ в окно,
Мнѣ стало то смѣшно,
За что я сперьва злился,
И на безногова я смотря веселился:
Ийти ко всенощной была тогда пора:
Купецкая жена была уже стара,
И очень богомольна,
Была вдова и деньгами довольна;
Она съ покойникомъ въ подрядахъ кладъ нашла:
Молиться пѣша шла;
Но не отъ бѣдности; да что колико можно,
Жила она набожно:
Всѣ дни, ей, пятница была и середа,
И мяса въ десять лѣтъ не ѣла никогда:
Дни стри уже она не напивалась водки,
А сверьхъ того всегда
Перебирала чотки:
Солдатъ и ей о пищѣ докучалъ,
И то жъ ворчалъ:
Защекотило ей ево ворчанье въ ухѣ,
И жалокъ былъ солдатъ набожной сей старухѣ,
Прося чтобъ бѣдному полушку подала:
Заплакала вдова, и въ церковь побрела.
Работникъ цѣлый день копалъ изъ ряды,
На огородѣ гряды,
И встрѣтившись нещастному сему,
Что выработалъ онъ все отдалъ то ему.
Съ ползущимъ воиномъ работникъ сей свидѣтель,
Въ какомъ презрѣнїи прямая добродѣтель.
Съ лягушками войну злясь мыши начинали.
За что?
И сами воины тово не знали;
Когда жъ не зналъ ни кто,
И мнѣ безвѣстно то.
То знали только въ мирѣ,
У коихъ бороды поширѣ.
Затворникъ былъ у нихъ и жилъ въ Голландскомъ сырѣ:
Ни что изъ свѣтскаго ему на умъ не йдетъ;
Оставилъ на всегда онъ роскоши и свѣтъ.
Пришли к нему двѣ мышки,
И просятъ, ежели какїя есть излишки,
Въ имѣнїи ево,
Чтобъ подалъ имъ хотя немного изъ тово,
И говорили: мы готовимся ко брани.
Онъ имъ отвѣтствовалъ, поднявши къ сердцу длани:
Мнѣ дѣла нѣтъ ни до чево:
Какїя отъ меня друзья вы ждете дани?
И какъ онъ то проговорилъ,
Вздохнулъ и двери затворилъ.
Въ лѣсу гулялъ ужасный левъ:
Онъ мышь поймавъ разинулъ зѣвъ,
И хочетъ бѣдну мышку скушать.
Изволь сударь меня послушать,
Просила мышка, лапки сжавъ,
Царя звѣрей, сама дрожавъ,
Себѣ ты славы не прибавишъ,
Когда зубами мышь раздавишъ;
Какую можетъ то принесть,
Тебѣ хвалу, какую честь?
Не для тово въ твоей мы власти,
Чтобъ могъ ты дѣлать намъ напасти;
Вить я тебя не поврежу?
А может быть и услужу,
Колико способа имѣю:
Внявъ левы то сжалился надъ нею.
А мышкѣ только говорить:
Въ вѣкъ буду я благодарить:
Умножь твои судьбина лѣта!
Поймали скоро льва въ тенета:
Левъ помощи себѣ просилъ,
Кричитъ колико было силъ:
И естьли бы дошло до взятокъ;
Такъ левъ бы далъ рублевъ десятокъ,
Чтобъ только свободиться лишъ.
Отколѣ ни взялася мышь:
Воспомянула данно слово:
Спросила: все ли ты здорово,
Ко мнѣ щедроту возъимѣвъ,
Еще живешъ почтенный левъ?
Отвѣтствуетъ: я въ злой судьбинѣ,
Свой вѣкъ окончить долженъ нынѣ.
Она сказала о себѣ;
А я своимъ должна тебѣ.
Прогрызла сѣть и повредила,
И льва оттоль освободила.
Котора лутче жизнь: въ златой ли птичкѣ клѣткѣ,
Иль на зеленой вѣткѣ?
Которыя стихи приятняе текутъ!
Не тѣ ль, которыя приятностью влекутъ,
И шествуя въ свободѣ,
Въ прекрасной простотѣ,
А не въ сїяющей притворной красотѣ,
Послѣдуя природѣ,
Безъ бремени одеждъ въ прелестной наготѣ,
Не зная ни пустова звука,
Ни не согласна стука?
А къ етому большой потребенъ смыслъ и трудъ.
Иль тѣ которыя хоть разуму и дивны,
Но естеству противны?
Пузырь всегда пузырь, хоть пустъ, хотя надутъ.
Безбожникъ ли иль суевѣръ,
Зависитъ болѣе отъ ангела нечиста?
Обѣихъ скаредству одинъ размѣръ;
Но нѣтъ ни одного на свѣтѣ Атеиста;
Такая чортомъ мысль еще не вложена:
А суевѣрами подсолночна полна.
Съ младенчества хотя бъ учился кто весь вѣкъ,
Дуракъ не можетъ быть достойный человѣкъ:
И ежели чему безумецъ научится;
Дурачество ево еще сильняй помчится.
Во всю готовитъ жизнь имѣнїе скупой,
И веселится лишъ пожитокъ числя свой:
Не тратитъ ни чево, по смерть живетъ убого;
Чтобъ только при концѣ сказать: осталось много.
На то лишъ бытїе твое тебѣ дано,
Чтобъ ты и день и ночь пилъ водку и вино:
Когда ни головы не жаль тебѣ ни глотки;
Пожалуй пожалѣй мой друг вина и водки.
Безперестанно я горя въ любви стонаю,
Прелестной красотой духъ сердце приманя:
Не знаю для чево не любишъ ты меня:
Отвѣтъ былъ: и сама я етова не знаю.
Вчера свершился мой жена съ тобою бракъ:
Что я хотѣлъ найти, не здѣлалося такъ.
Жена ему на то: не тѣ ужъ нынѣ годы,
Трудненько то найти, что вывелось изъ моды.
Ты сказываешъ мнѣ, мой другъ, твоя жена,
Сь тобою дѣвкою была сопряжена:
Не все ты мнѣ сказалъ, я молвлю безъ издѣвки;
Ты взялъ трехъ дѣвокъ вдругъ; двѣ въ брюхѣ были дѣвки.
Напрасно мужъ грустишъ, и серцемъ унываешъ,
Что я люблю другихъ, вить ты не убываешъ:
Рабятокъ полонъ домъ: спокойся и нишкни;
Какая убыль то, когда не сѣй и жни.
Танцовщикъ ты богатъ, Профессоръ ты убогъ;
Конечно голова въ почтеньи меньше ногъ.