Еще густая тѣнь хрустально небо крыла.
Еще прекрасная Аврора не всходила,
Корабль покоился на якорѣ въ водахъ,
И Земледѣлецъ былъ въ снѣ крѣпкомъ по трудахъ,
Сатиры по горамъ лѣсовъ не пребѣгали,
И Нимфы у рѣчныхъ потоковъ почивали,
Какъ въ другъ восталъ злой вѣтръ, и воды возмущалъ,
Сердитой валъ Морской долины потоплялъ,
Громъ страшно возгремѣлъ и молнїи сверкали,
Дожди изъ грозныхъ тучь озера проливали.
Сокрыли небеса и звѣзды и луну,
Левъ въ лѣсъ бѣжалъ густой, а китъ во глубину,
Орелъ подъ хворостомъ отъ страха укрывался,
Подобно и Дамонъ сей бури испужался,
Когда ужасенъ всей природѣ былъ сей часъ;
А онъ безъ шелаша свою скотину пасъ.
Дамонъ не зналъ куда от беспокойства дѣться:
Бѣжалъ найти шелашь обсохнуть и согрѣться:
Всѣхъ ближе шелашей, шелашь пастушкинъ былъ,
Котору онъ предъ тѣмъ недавно полюбилъ,
Котора и въ нево влюбилася подобно,
Хоть серце поступью къ нему казалось злобно;
Она таила то, что чувствовалъ въ ней духъ;
Но дерзновенный вшелъ въ шелашь ея, пастухъ.
Однако какъ тогда погода ни мутилась,
Прекрасная его отъ сна не пробудилась,
И лежа в шелашѣ на мягкой муравѣ,
Что съ вечера она имѣла въ головѣ,
То видитъ и во снѣ: ей кажется, милуетъ,
Кто въ явѣ въ оный часъ, горя, ее цалуетъ.
Сей дерзостью ей сонъ еще приятняй былъ,
Дамонъ ей истинну съ мечтой соединилъ;
Но ясная мечта съ минуту только длилась,
Излишества ея пастушка устрашилась,
И пробудилася. Пастушка говоритъ:
За чемъ приходишъ ты, туда, гдѣ дѣвка спитъ?
Но привидѣнїемъ толь нѣжно утомилась,
Что за преступокъ сей не очень разсердилась.
То видючи Дамонъ надежно отвѣчалъ,
Что онъ ее любя въ вину такую впалъ.
И часть сея вины на бурю возлагая,
Взгляни, просил ее взгляни, въ луга драгая,
И зри потоки водъ пролившихся дождей!
Меня загнали вѣтръ и громъ къ красѣ твоей;
Дожди изъ грозныхъ тучь водъ море проливали,
И молнїи отъ всѣхъ сторонъ въ меня сверкали.
Не гнѣвайся востань, и выглянь за порокъ!
Увидишъ ты сама, какой лїется токъ.
Она по сихъ словахъ смотрѣть потоковъ встала,
А что цалована, ему не вспоминала,
И ни чево она о томъ не говоритъ;
Но кровь ея, но кровъ бунтуетъ и горитъ.
Дамона отъ себя обратно посылаетъ,
А чтобъ онъ побылъ съ ней сама того желаетъ.
Не можетъ утаить любви ея притворъ,
И шлетъ Дамона вонъ и входитъ въ разговоръ,
Ни слова изъ рѣчей ево не примѣчаетъ,
И на вопросъ ево другое отвѣчаетъ.
Дамонъ прощенїя въ винѣ своей прося,
И извиненїе любезной принося,
Разженъ ея красой себя позабываетъ,
И въ новую вину забывшися впадаетъ:
Ах! сжалься, говоритъ, но говоритъ то въ слухъ,
Ах! сжалься надомной и успокой мой духъ,
Молвь мнѣ люблю, или отбей мнѣ мысль печальну,
И окончай животъ за страсть сїю нахальну!
Я больше уж не могъ въ молчанїи горѣть;
Люби, иль отъ своихъ рукъ дай мнѣ умереть.
О чемъ мнѣ говоришъ коль громко ты толь смѣло,
Дамонъ опомнися, какое ето дѣло,
Она ему на то сказала во слезахъ,
И вспомни въ каковыхъ съ тобою я мѣстахъ!
Или бѣды мои Дамонъ тебѣ игрушки;
Не очень далеко отсель мои подружки;
Пожалуй не вопи! или ты лютый звѣрь?
Ну есть ли кто изъ нихъ услышитъ то теперь,
И посмотрѣть придетъ, что стало съ ихъ подружкой?
Застанетъ пастуха въ ночи съ младой пастушкой.
Какой ея глазамъ съ тобой явлю я видъ,
И ахъ, какой тогда ты здѣлаешъ мнѣ стыдъ!
Не прилагай слѣдовъ ко мнѣ ты громким гласомъ,
И что быть хочешъ милъ скажи инымъ мнѣ часомъ.
Я часто прихожу къ рѣкѣ въ шалашь пустой,
Я часто прихожу въ березникъ сей густой,
И тамо отъ жаровъ въ полудни отдыхаю:
Подъ сею иногда горой въ бору бываю.
И тамъ, ищу грибовъ: подъ дубомъ на рѣкѣ,
Который тамъ стоитъ отъ паства въ далекѣ,
Я и вчера была: тамъ мѣсто уедненно;
Ты можешъ зрѣть меня и тамо несумнѣнно.
Въ пристойно ль мѣсто ты склонять меня зашелъ?
Такой ли объявлять любовь ты часъ нашелъ?
Дамонъ отвѣтствовалъ на нѣжныя тѣ пѣни,
Передъ любезной ставъ своею на колѣни,
Цалуя руку ей, приявъ тишайшїй гласъ:
Способно мѣсто здѣсь къ любви, способенъ часъ,
И естьл и серце мнѣ твое не будетъ злобно;
То все намъ, что ни есть, любезная способно.
Пастушки, чаю, спятъ избавясь бури злой,
Господствуетъ опять въ часы свои покой,
Ужъ на небѣ тучь нѣтъ, опять сїяютъ звѣзды,
И птицы стерегутъ свои безъ страха гнѣзды,
Орелъ своихъ птенцовъ подъ крыльями согрѣлъ,
И воробей къ своимъ яичкамъ прилетѣлъ:
Блеянїя овецъ ни въ чьемъ не слышно стадѣ,
И все что есть, въ своей покоится отрадѣ.
Что дѣлать ей; Дамонъ ийти не хочетъ прочь?
Возводитъ къ небу взоръ, о ночь, о темна ночь,
Усугубляй свой мракъ, мой разумъ отступаетъ,
И скрой мое лицо! вздыхаючи вѣщаетъ.
Дамонъ! мучитель мой! я мню что и шелашь,
Смѣется зря меня и слыша голосъ нашъ.
Чтобъ гласъ не слышенъ былъ, шумите вы о рощи,
И возвратись насъ скрыть о темность полунощи!
Ей мнилось что о нихъ вѣсть паствомъ понеслась,
И мнилось что тогда подъ ней земля тряслась.
Не знаючи любви, люблю, сказать не смѣетъ;
Но молвивъ множество забавъ она имѣетъ,
Который чувствуетъ взаимно и Дамонъ;
Збылся пастушка твой, збылся приятный сон.
По семъ изъ волнъ морскихъ Аврора выступала,
И спящихъ въ рощахъ Нимфъ играя возбуждала,
Зефиръ по камышкамъ на ключевыхъ водахъ
Журчалъ, и нѣжился в пологихъ берегахъ.
Лѣса, поля, луга, сїяньемъ освѣщались,
И горы въ далекѣ Авророй озлащались.
Востали пастухи, пришелъ трудовъ ихъ часъ,
И былъ изъ далека свирѣльный слышенъ гласъ.
Пастушка съ пастухомъ любезнымъ разлучалась;
Но какъ въ послѣднїй раз она поцаловалась,
И по веселостяхъ ввела ево в печаль,
Сказала: коль тебѣ со мной растаться жаль;
Приди ты подъ вечеръ ко мнѣ подъ дубъ тамъ дальный
И успокой, Дамонъ теперь свой духъ печальный,
А между тѣмъ меня на памяти имѣй,
И не забудь, мой свѣтъ, горячности моей.
Близь паства межъ луговъ и рощь гора лежала,
Которую волна морская омывала:
Пустыня вся была видна изъ высоты.
Увеселяли взоръ различны красоты,
Во изумленїи въ луга и къ рощамъ зряща,
Печальна Атиса, на сей горѣ сѣдяща.
Ни что увеселить ево не возмогло;
Прельстивше пастуха лицо всю кровь въ немъ жгло.
Тогда въ природѣ былъ часъ тихїя погоды:
Онъ смотритъ изумленъ въ спокоющися воды,
Въ которыхъ въ далекѣ край неба погруженъ,
И дальностїю взоръ пастушїй пресѣченъ.
Въ смущенїи своемъ на воды он взираетъ,
И тяжко воздохнувъ, отъ горести вѣщает:
Какъ море къ глубинѣ твоей Еолъ ни лихъ,
Однако и тебѣ есть нѣкогда отдыхъ:
А я, ково люблю, нещадно мучимъ ею,
Ни на единый часъ отдыха не имѣю.
Волненїе твое царь вѣтровъ укротилъ,
Мучителей твоихъ въ пещеры заключилъ,
А люту страсть мою ни что не укрощаетъ,
Любовь начавъ терзать всегда меня терзаетъ.
Калиста, посреди стенания сево,
Уединенїе разрушила ево.
Я слышу, говоритъ ему, пастухъ ты стонешъ;
Во тщетной ты любви къ Альфизѣ Атисъ тонешъ;
Какихъ ты отъ нея надѣешся утѣхъ?
Она стенанїе твое приемлетъ въ смѣхъ.
Ты знаешъ что она тебя уничтожаетъ,
Свирѣли твоея и пѣсенъ не внимаетъ.
Цвѣты в твоихъ грядахъ простая ей трава,
И песенъ жалостныхъ пронзающи слова,
Когда ты свой поешъ неугасимый пламень,
Приходятъ въ серце къ ней какъ стрѣлы въ твердый камень.
Покинь суровую, ищи другой любви,
И злое утоли терзанїе крови!
Пускай Альфиза всѣхъ приятняе красою;
Но зная что она гнушается тобою,
Отстань и позабудь ты Розинъ духъ и видъ:
Все то тебѣ тогда гвоздичка замѣнитъ.
Ты все пригожство то что зришъ теперь нещастно,
Увидишъ и въ другой, кѣмъ серце будетъ страстно,
И вспомянувъ тогда пастушки сей красы,
Потужишъ что терялъ ты вздохи и часы:
Нашедъ любовницу съ пригожствомъ ей подобнымъ,
Стыдиться будешъ ты размученъ серцемъ злобнымъ.
На увѣщанїе то Атисъ говоритъ:
Ни что сей склонности во мнѣ не истребитъ.
Ты Ехо наши всѣ здѣсь гласы повторяешъ!
Ты Солнце всякой день здѣсь паство освѣщаешъ,
И видишъ пастуховъ пасущихъ здѣсь стада:
Вамъ вѣстно рвался ль такъ любовью кто когда!
И вамъ извѣстно то могу ль я отлюбиться!
Не буду никогда Калиста я стыдиться,
Что ту суровую всѣмъ серцемъ я любилъ,
Которой я за то ни мало не былъ милъ.
Еще не упадетъ со хладнаго снѣгъ неба,
И земледѣлецъ съ нивъ еще не сниметъ хлѣба,
Какъ съ сей прекрасною пустыней я прощусь,
И жизни своея ненадобной лишусь.
Низвергнусь съ сей горы; мнѣ море дастъ могилу:
Я тамо потоплю и страсть и жизнь унылу.
И ежели я тѣмъ ей жалость приключу;
Так я желанья часть хоть в смерти получу.
А естьли жизнь моя суровой къ смѣху свянетъ;
Ужъ мой, досады сей, духъ чувствовать не станетъ.
Ты хочешъ, говоритъ, Пастушка, жизнь пресѣчь,
Отчаянная мысль, отчаянная рѣчь,
Цвѣтущей младости ни мало не обычны:
Кинь прочь о смерти мысль, къ ней старыхъ дни приличны:
А ты довольствуйся утѣхой живота.
Хоть будетъ у тебя любовница не та,
Такую жъ отъ другой имѣти станешъ радость,
Найдешъ веселости доколь пребудетъ младость.
Ахъ! есть ли бъ проницать ты мысль мою хотѣлъ,
Так ты бъ уже хотя не о себѣ жалѣлъ,
И жаркїя любви къ несклонной ты убавилъ,
А послѣ бъ и со всѣмъ суровую оставилъ.
Я мысли твоея проникнуть не хочу,
Отвѣтствовалъ онъ ей, и глазъ не отврачу,
Ни для ради ково и въ страсти безполезной,
Отъ мучащихъ меня очей моей любезной.
Какъ старый Кедръ свои коренья пространилъ,
Ея взоръ такъ любовь мнѣ в серце вкоренилъ.
Свирѣпой, Атису Калиста отвѣчала,
Душа твоя, мое желанїе, познала,
И тако принялъ ты мой жаръ и нѣжну страсть!
Тебѣ приятняе въ страданїи пропасть,
Какъ зрѣть себѣ меня любовницею вѣрной!
Не зря въ очахъ моихъ любви къ себѣ безмѣрной,
Вздыхай, вкругъ ходячи Альфизиныхъ овецъ,
И помори свою скотину на конецъ.
Когда сїя гора сойдетъ въ морску пучину,
Альфиза сократитъ теперешну кручину.
Но естьли бъ ты пастухъ меня не пренебрегъ;
Ты вмѣсто здѣсь тоски имѣлъ бы тмы утѣхъ.
Я стадо бы свое съ твоимъ совокупила,
По рощамъ бы съ тобой по всякой день ходила:
Калистѣ бы ты былъ участникомъ всево;
Куда бъ я шла одна; шла бъ съ спросу твоево,
Безъ воли бъ твоея не здѣлала ступени:
И клала бъ на свои я Атиса колѣни:
Рядилась бы я такъ какъ надобно тебѣ,
И словомъ, я бъ жила тебѣ а не себѣ.
Ах! Атисъ ты со мной извѣстное теряешъ,
А неизвѣстнаго напрасно ожидаешъ.
Ты тщетною себѣ надеждою маня,
Что я ни говорю, не слушаешъ меня.
Отъ тѣхъ часовъ какъ ты въ нещастну страсть попался,
Ахъ Атисъ! Атисъ! гдѣ разсудокъ твой дѣвался?
Ей Атисъ говоритъ: когда тебѣ я милъ,
Я бъ серце красотѣ теперь твоей вручилъ;
Но серце у меня Альфизой взято вѣчно,
И буду ею рванъ по смерть безчеловѣчно.
Любви достойна ты; но мнѣ моя душа,
Любить тебя претитъ, хоть ты и хороша.
Ты пѣни голосомъ приятнѣйшимъ вспѣваешъ,
И гласы соловьевъ сихъ рощей посрамляешъ.
На тѣлѣ видится твоемъ Лилеинъ видъ,
Въ щекахъ твоихъ цвѣтовъ царица зракъ свой зритъ.
Зефиры во власы твои пристрастно дуютъ,
Гдѣ пляшешъ ты когда, тамъ Грацїи ликуютъ.
Сравненна можетъ быть лишъ тѣнь твоя съ тобой,
Когда ты гдѣ сидишъ въ день ясный надъ водой.
Не превзошла тебя красой и та богиня,
Которой съ паствомъ здѣсь подвластна вся пустыня.
А кѣмъ въ нещастїи я мучася горю,
О той красавицѣ тебѣ не говорю;
Альфизѣ похвалу я въ серцѣ заключаю,
И красоту ея ни съ чьею не равняю.
За вѣрность такову, отвѣтствуетъ она,
Альфиза покорить тебѣ свой духъ должна;
Но знаю, что того ты не дождешся вѣчно.
А я бъ тебя мой свѣтъ любила, ахъ! сердечно,
И вѣрной Горлицѣ начавши подражать,
Не стала бъ о другомъ до смерти воздыхать.
Любить меня другимъ ужъ не было бъ успѣха,
Вся бъ стала состоять Калистина утѣха,
Что бъ съ Атисомъ ей быть, на Атиса взирать,
Имѣть ево въ рукахъ и часто цаловать.
Прости, мой взоръ тебя напрасно потревожилъ,
И помни что ты ту пастушку уничтожилъ,
Котору бъ ты любя, миляй ей жизни былъ,
И ахъ! которой ты еще свирѣпой милъ.
Во твердости своей пастухъ не колебался,
И радъ былъ что онъ съ сей пастушкою разстался.
Ахъ! такъ ли ты любовь стенящихъ веселишъ!
За что Альфиза ты въ тоскѣ мнѣ жить велишъ,
И жалобы вѣщать пустынѣ безполезно!
Скорбящїй говорилъ стеня любовникъ слезно:
Сїю ль пастушка мзду за искренность ты мнѣ:
Печешся приключить в спокойной сей странѣ,
Что младости моей ты лѣта дарагїя,
Преобращаешъ мнѣ во времена презлыя:
Въ жилище пагубно, приятнѣйши мѣста?
За то ли такъ моя къ тебѣ любовь чиста?
Калиста, какъ меня въ любовь ни приводила,
Движенья малаго во мнѣ не учинила.
Ты волосом темна, Калиста имъ руса,
Но все то и для всѣхъ равно коль есть краса.
Душа ево еще, еще обремѣненна:
Не мнитъ онъ что была Калиста наученна,
Извѣрить пастуха приявъ въ любви притворъ,
И страстный съ нимъ вела безстрастно разговоръ.
Альфиза Атиса Калистой искушала.
О Гиласѣ въ тотъ часъ Калиста помышляла,
Когда любовну рѣчь со Атисомъ вела:
А съ Гиласомъ она въ любови уже жила,
Хоть ихъ еще любовь была и неизвѣстна.
И тако рѣчь ея казалась быть нелестна.
Хотя о дружбѣ сихъ Пастушекъ Атисъ зналъ,
Но слыша страстну рѣчь все правдой принималъ.
Едва сошедъ съ горы Пастухъ приходитъ къ стаду,
Онъ зритъ любезную и чувствуетъ отраду:
Альфиза у ево овецъ уже была,
И ласково съ собой гулять ево звала,
Часъ времени ему тогдашной похваляя.
Какъ скоро съ нимъ отшедъ отъ стадъ ево драгая,
Къ открытью пламени убѣжище нашла,
Вся прежня отъ нее суровость отошла.
Обманомъ ихъ союзъ Калиста утвердила,
И часто смѣючись тѣмъ Атиса дразнила,
А предъ Альфизою, на Атиса прельстясь,
И передъ Гиласомъ винилася смѣясь.
Не тщетно Атисъ ты пастушкою былъ мученъ:
Благополученъ ты пастухъ благополученъ,
Что вѣрности своей, ты къ ней не премѣнилъ,
И хладно отъ себя Калисту отпустилъ;
Когда бъ ты былъ не твердъ и къ ней в любовь склонился,
Ты тщетной радостью, прямыя бы лишился,
И щастїе свое при дверяхъ погубя,
Рвался бы суетно сердяся на себя.