Донъ-Жуанъ.
И въ креслѣ кожаномъ съ большимъ гербомъ фамильнымъ
Откинувшись назадъ, и устремляя взоръ
Въ раздумьѣ на огонь—отжившимъ и безсильнымъ
Не кажется Жуанъ и до сихъ поръ.
Въ былое погруженъ, съ печалью и отрадой
Припоминаетъ онъ съ зари и до зари,
Число какое жертвъ ему прибавить надо
Въ завѣтный списокъ: тысяча и три.
Онъ путается въ немъ. Чредой полузабытой
Являются предъ нимъ побѣды прежнихъ дней,
А нынче поутру онъ “старымъ волокитой„
Обозванъ былъ служанкою своей.
И часто за огнемъ слѣдя усталымъ взоромъ,
Онъ тѣни блѣдныя порою видитъ въ немъ—
Тѣхъ женщинъ призраки, глядящіе съ укоромъ,
Которыхъ онъ обманывалъ въ быломъ.
Тутъ всѣ онѣ предъ нимъ: красотка изъ трактира
И дама знатная на красныхъ каблучкахъ,
И обольщенная печальная Эльвира
И Матюрина съ шуткой на устахъ.
Инфантой этою въ окно Эскуріала
Жуану лѣстница плетеная была
Когда-то брошена,—и въ страхѣ замирала
Дочь королей, томилась и ждала.
И продавщицею, слывущей непреклонной
Онъ принятъ былъ въ одинъ изъ майскихъ вечеровъ,
И въ хижинѣ своей надъ глиняной Мадонной
Она тогда повѣсила покровъ.
А вотъ игуменья, презрѣвшая проклятья;
Когда-то, проводивъ въ отчаяньѣ его,
Она упала ницъ предъ мраморомъ Распятья,
И умерла, моляся за него.
Всѣ эти существа, любившія глубоко,
Нашедшія въ любви свой смертный приговоръ,
Бросаютъ на него исполненный упрека
И вмѣстѣ—нѣжный взоръ.
Но нечувствительный къ любви краснорѣчивой
Ласкающихъ очей, себѣ не измѣня,
Онъ говоритъ, встряхнувъ своей сѣдою гривой:
— Чего же вы хотите отъ меня?
Вы молите меня о каплѣ состраданья,
Но вы, отъ истинной печали далеки—
Лучи, угасшіе отъ моего дыханья!
Измятые моей рукою лепестки!
Благословлять меня должны вы ежечасно,
Я далъ страданье вамъ, но что-же изъ того?
Вѣдь было такъ оно божественно прекрасно,
Что жизнью заплатить возможно за него.
Для васъ на часъ, на мигъ открылись двери рая,
Куда стремился я напрасно много лѣтъ,
Вы были счастливы, скорбя и умирая,
Для васъ блеснулъ желанный свѣтъ.
Я былъ художникомъ, поэтомъ наслажденья.
Подобно воину, который въ бой идетъ,
Я не считая жертвъ, не зная угрызенья,
Своимъ путемъ спокойно шелъ впередъ.
Меня манилъ собой миражъ неуловимый,
И я рвался къ нему, бояся отдохнуть,
Скелетовъ длинный рядъ въ степи необозримой—
Собою мой обозначаетъ путь.
Пусть я чудовище злодѣйства и порока—
Пускай мой грѣхъ тяжелъ, но кара—тяжелѣй,
И жаждою любви томился я жестоко
Въ теченьѣ жизни всей.
Когда, о женщины, пытались вы напрасно
Удерживать меня въ объятіяхъ своихъ,
Съ отчаяньемъ въ душѣ въ васъ видѣлъ слишкомъ ясно
Я въ этотъ мигъ—душою мнѣ чужихъ.
И въ ваши чудныя заплаканныя очи,
Гдѣ слезы искрились жемчужною росой—
Я холодно глядѣлъ, и о лобзаньяхъ ночи
Я вспоминалъ съ брезгливою тоской.
О, призракъ роковой тоски и пресыщенья!
Какіе ужасы несетъ съ собою день!
Въ благоуханьѣ розъ мы чуемъ запахъ тлѣнья.
И на свѣтилахъ видимъ тѣнь.
Страдая, и другимъ лишь принося страданья,
Такимъ я жилъ, такимъ въ могилу я сойду,—
И вы, вы молите меня о состраданьѣ,
Когда отъ васъ я сожалѣнья жду!
Въ любви была для васъ и высшая отрада.
Все въ мірѣ внѣ ея—страданье иль обманъ.
Не испытать ее—вотъ въ чемъ мученья ада,
И въ жизни ихъ извѣдалъ Донъ-Жуанъ!