Мы шли тропинкою песчаной и тѣнистой,
Отъ сосенъ вѣковыхъ кругомъ ложилась тѣнь,
Дышала жадно грудь прохладою смолистой
И тихо догоралъ, и гасъ тревожный день.
Надъ нами въ вышинѣ оттѣнками опала
И блѣднымъ золотомъ сіяла глубь небесъ,
Мы тихо шли впередъ и все кругомъ молчало,
И лишь задумчиво шумѣлъ сосновый лѣсъ.
Но вдругъ послышался, вначалѣ еле внятный,
Сливаясь съ шорохомъ и шелестомъ вѣтвей—
Какой-то странный гулъ глухой и непонятный,
Но разроставшійся могучѣй и сильнѣй.
То не былъ тихій стонъ подавленнаго горя;
О, нѣтъ! Торжественный и равномѣрный шумъ,
Звучавшій откликомъ стихійныхъ силъ и думъ—
Его узнали мы. И то былъ голосъ моря!
Въ своей красотѣ и величьи суровомъ,
Лежало оно у прибрежныхъ песковъ;
Холодныя волны съ отливомъ свинцовымъ,
Шумя, разбивались среди тростниковъ.
Здѣсь вѣтеръ, гуляя, игралъ на свободѣ,
Волну за волною гоня предъ собой,
И вторило вѣтру шумѣвшее море,
И вторилъ гудѣвшій во мракѣ прибой.
Темнѣло… Тонули въ туманѣ зыбучемъ
И воды, и дальнихъ небесъ синева,
И здѣсь, передъ голосомъ моря могучимъ,
Невольно въ устахъ замирали слова…
Одинъ только голосъ попрежнему внятно
Звучалъ несмолкаемо въ сердцѣ моемъ,
И властно твердилъ онъ—тебѣ непонятно—
О чемъ?