Глухо стонетъ вьюга, — стонетъ и рыдаетъ,
И въ окно стучитъ костлявою рукой…
Жгучій страхъ мнѣ сердце дѣтское сжимаетъ:
„Мама, дорогая, сядь, побудь со мной“!..
И она прильнула нѣжно къ изголовью,
Нѣжно лобъ мой гладитъ, въ очи мнѣ глядитъ,
И подъ голосъ вьюги, лаской и любовью,
Грустью и заботой рѣчь ея звучитъ…
Какъ она прекрасна!.. Въ трепетномъ сіяньи
Ночника она склонилась надо мной,
Точно свѣтлый ангелъ въ бѣломъ одѣяньи, —
Только легкихъ крыльевъ нѣту за спиной!..
Что-то безконечно-кроткое сіяетъ
Въ безконечно-милыхъ, дорогихъ чертахъ,
И горитъ въ улыбкѣ и въ очахъ ласкаетъ,
И звенитъ, чаруя, въ сдержанныхъ рѣчахъ…
Только отчего-жъ такъ грустны эти глазки?
Отчего дрожитъ и холодна рука?
Отчего въ словахъ старинной этой сказки
Слышится такая правда и тоска?
„Мама, что съ тобой?“ Но мама заглушаетъ
Мой вопросъ тревожный ласкою своей…
И такъ близко-близко надо мной сіяетъ,
И такъ чудно нѣженъ взоръ ея очей!..
Дѣтскій умъ не долго мучится сомнѣньемъ,
Сказка разцвѣтаетъ, искрится, растетъ, —
И я всей душой и всѣмъ воображеньемъ
Унесенъ въ тотъ міръ, куда она зоветъ!…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Снова стонетъ вьюга, стонетъ и рыдаетъ,
И въ окно стучитъ костлявою рукой,
И ночникъ невѣрнымъ свѣтомъ озаряетъ
Блѣдный ликъ, склоненный нѣжно надо мной…
И звенитъ мнѣ голосъ: „въ долгой, въ горькой жизни,
Много встрѣтитъ спящихъ твой усталый взглядъ,
Не клейми-жъ ихъ словомъ ѣдкой укоризны,
Полюби ихъ, милый, полюби, какъ братъ!..
Позабывъ себя и не боясь глумленья,
Протяни имъ руку и впередъ зови, —
И блеснетъ во мглѣ имъ счастье обновленья,
И поймешь ты счастье братства и любви“!..