На дворе играя, дети
снегура слепили раз;
вместо рта кирпич воткнули,
черепицы — вместо глаз.
И прямее чтоб держался
белый дядька на снегу,
в остов дядьки положили
из-под печки кочергу.
И при громких криках: — «Браво!»
школяров и шалунов,
встал снегур в блестящей ризе
меж сугробов и снегов.
И вокруг него резвилась
и смеялась детвора,
но погас закат румяный —
все забыли снегура.
Он остался одиноко
охранять пустынный двор…
Из-за крыш в туманном небе
выплыл месяц на дозор.
По строеньям щёлкал звонко
и скрипел седой мороз.
И глядел снегур на месяц,
опечаленный до слёз.
— «Надо мной костёр сверкает
что-то ясно чересчур, —
только что-то он не греет?» —
молча думает снегур: —
«Я любил тепло; когда-то
обжигал меня костёр,
только странно мне, что холод
слаще с некоторых пор.
Вот бы мне к огню пробраться,
да стряхнуть с себя снега!»
Это в нём заговорила
из-под печки кочерга.
И глядит снегур — и видит,
что в окошке, как назло,
печь сверкает головнями
обольстительно-тепло.
И снегур подумал: — «Ладно!
До огня когда-нибудь
доберусь — вот только дайте
белым холодом дохнуть!»
И стоит снегур — и видит,
что редеет ночи тень,
и восходит в синем небе
золотой, февральский день.
Вышло солнце… каплет с крыши…
Снег стал ярок чересчур…
Кочерга в нём зашаталась,
и расплакался снегур…
И расплакался, и тает…
С ризы капают снега.
И, ликуя, обнажилась —
и упала кочерга.
К. Фофанов.