Сирийка, с греческой повязкой в волосах,
Сегодня у себя плясать в таверне хочет.
Что за игра у ней в глазах, в плечах, в бедрах!
Как об локоть у ней ее кристалл грохочет!
Как сладко, пыльный Рим покинув за собой,
На ложах опочить застольных,
Средь бочек, чаш, амфор, кимвалов и гобой,
На кипах роз в тенях привольных.
Вот наш Менал: из-под наклона скал
Доходит трель пастушеской свирели;
Здесь ряд горячих вин из смоляных фиял,
И хладный ключ бежит по луговой постели;
Из разноцветных роз сплетенные венки,
С шафраном золотым лазурные фиалки
И лилий снеговых пуки,
Какими красятся весталки.
Каштаны здесь и сыр на желтых тростниках,
Осенних сочных слив и яблок здесь корзины,
Здесь чистая Церера, здесь Эрот и Вакх,
Плод шелковиц, узорчатые дыни.
Здесь огородов страж с пугающей косой,
Он не тебе грозит, гуляка Алибида,
Спеши, — но твой осел, сопутник верный твой,
Чуть дышит под тобой и ржет, ночлег завидя.
Безумолку трещат кузнечики в травах,
От зноя под скалы уж ящерицы скрылись,
Уж вины разлиты в кристалловых ковшах,
Которые в воде довольно нахладились;
С гетерой юною склонясь под этот куст,
Прими из рук ее венок из роз готовый,
Рви поцелуй любви с девичьих свежих уст, —
Но прочь от нас нахмуренные брови!
Для праха ли сберечь гирлянды из цветов,
Иль ими увенчать надгробный камень краше?
Эй! кости и вина. Живите! — а не то —
Смерть за ухом, и завтра уж не ваше!