Чуть освещаемый луною,
Дремал в тумане Петербург,
Когда с уныньем и тоскою
Узрел верхи его мой друг.
На облучке, спустивши ноги,
В забытьи жалком он сидел
И об оконченной дороге
В сердечной думе сожалел,
Стакан последний сиволдая
Перед заставой осушил,
И, из телеги вылезая,
Он молчалив и смутен был.
Нева широкая струилась
Близ постоялого двора,
И недалёко серебрилось
Изображение Петра.
Всё было тихо; не спокойно
В душе лишь Саши моего,
И не смыкалися невольно
Глаза потухшие его,
Недавно буйного студента.
С дымящимся от трубки ртом,
Он, прислонясь у монумента,
Стоял с потупленным челом.
«Увы, увы!.. часы веселья,
Вы пролетели, будто сон!»
Так в петербургском новоселье,
Вздохнувши тяжко, молвил он:
«Быть может, долго, молодые
Красотки, мне вас не видать!..
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
Прощайте, звонкие стаканы,
И пунш, и мощный ерофей!
Быть может, други мои пьяны
Теперь пируют у ……
И сны приятные осенят
Глаза, сомкнутые вином,
И яркие лучи осветят
Их, упоённых крепким сном!
Увы, увы, а я, несчастный,
Я б проклял восходящий день!..»
Умолк… и луч денницы ясной
Рассеивал ночную тень.
Эх, Сашка! Как тебе не стыдно,
Сробел, лихая голова!
Ей-богу, слышать нам обидно
Такие вздорные слова.
Когда ты был такою бабой?
Когда так трусил и тужил?
Как мальчик глупенький и слабый
При виде розог приуныл.
Что ты в Москве накуролесил
И гол остался, как сокол, —
Так и раскис и нос повесил…
Пошёл, брат, к дядюшке, пошёл!..
И что ж, друзья?.. Ведь справедливо
Он дядю чёртом называл:
Ведь как же тот красноречиво
Его сначала отщелка́л!
Такую задал передрягу,
Такую песенку отпел,
Так отприветствовал беднягу,
Что тот лишь слушал да потел;
Потом всё тише, да смирнее,
Потом не стал уж и кричать,
Потом все ласковей, добрее,
Потом и Сашей начал звать.
А Сашка тут и распустился,
И чувствует, что виноват,
Раскаялся — и прослезился.
А дядя?.. Боже мой, как рад!
Повесу грязного обмыли,
Сейчас белья ему, сапог,
И с головы принарядили,
Как лучше быть нельзя, до ног.
Повеселиться там нисколько
Никак не думав, не гадав,
Пирует Сашка мой и только
Опять в кругу своих забав!
Где вид московского гуляки?
Куда девался пухлый лик?
В англо-кургузом модном фраке,
В отличной шляпе эласти́к,
В красивом бархатном жилете,
Мой Сашка тот же, да не тот.
И вот, сбоченясь, на проспекте
Он с миной важною идет.
Червонцы светлы, драгоценны,
И на театры в первый ряд
Билет на креслы ежедневный
В кармане брюк его лежат!
С какою миною кичливой
На прочих франтов он глядит,
Какой улыбкою спесивой
И дам и барышень дарит!
С какой приятностью играет
И машет хлыстиком своим,
И как искусно задевает
Под ножки девушкам он им;
Какой бонтон в осанке, взорах,
Какую важность возымел
И вот на ухарских рессорах
В театр, разлегшись, полетел.
Вошёл. С небрежностью лакею
Билет, сморкаясь, показал
И, изогнувши важно шею,
Глазами ложи пробежал.
Взгремела Фрейшица музы́ка;
Гром плесков залу огласил,
И всяк от мала до велика
И упоён и тронут был.
Что ж Саша? С видом пресыщенья
Разлегшись в креслах, он сидел,
И лишь с улыбкой сожаленья
В четыре стороны глядел.
Напрасно fora все кричали;
Он свой выдерживал bonton,
И в самом действия начале
Спокойно пунш пить вышел он;
Напрасно, милая Дюрова,
Твой голос всех обворожал;
Он не расслышал ни полслова
Но только …… увидал.
Напрасно, Антонин воздушный
Ты резал воздух, как зефир,
Для тону Саше будет скучно,
Хотя б растешил ты весь мир.
Да и нельзя же в самом деле…
Смотрите, он в каком кругу!
Народ не тот здесь, что в ……
Всё видишь ленту иль звезду!
И, шутки в сторону откинуть, —
С ним рядом первая ведь знать;
Итак, пристойно ль рот разинуть,
Степного Фоку тут играть?
Так, раз и твердо рассудивши,
Всегда мой Сашка поступал,
И всякий раз, в театре бывши,
Роль полусонного играл.
Но как же был зато он скромен
Во всех поступках и словах,
И полутихо-нежно-томен
При зорких дяденьки глазах.
С каким терпеньем и почтеньем
Его он слушал по часам,
С каким, о смех! благоговеньем
Ходил с ним вместе по церквам;
По Летнему ль гуляет саду —
Не свищет песенки, небойсь,
Хоть будь красотка — ни полвзгляду
Не кинет прямо или вкось.
С какою пылкостью восторга
Хвалил он дядины мечты,
Доказывал премудрость бога,
Вникал в природы красоты,
С каким он жаром удивлялся
Наполеонову уму
И как делами восхищался
Моро, и Нея, и Даву;
Ругал всех русских без разбора
И в Эрмитаже от картин
Не отводил ни рта, ни взора,
О плут! о шельма, сукин сын!
И потакал, и лицемерил,
И льстил бессовестно, и врал!
А честный дядя всему верил
И шельме денежки давал…
Бывало, только он с Мильонной,
А дядя: «Где, дружочек, был?» —
А он (куда какой проворный):
«Я-с по бульвару всё ходил,
Потом спуск видел парохода,
Да Зимний осмотрел дворец.
Какая ж тихая погода».
. . . . . . . . . . . . .
Ах ты, проклятая ерыга,
Чего мошенник не соврёт!
Но хоть ругай — мой забулдыга
Живёт да песенки поёт…
Звенит целковыми рублями,
Летает франтиком в садах,
Пирует, нежится с ……
И суслит водку в погребах.
Ну, что мне делать с ним прикажешь?
Не хочет слышать уж про нас…
Эй, Сашка! или не покажешь
В Москву своих спесивых глаз?
Постой! не вечно, брат, рейнвейны
В Café de France ты будешь пить,
И шейки обвивать лилейны,
И в шляпе эластик ходить!
Постой! не вечно Петербурга
Красоток будешь целовать,
Опять любезнейшего друга
В Москву представят к нам, опять!
Гуляй, пируй, пока возможно,
Крути, помадь свой хохолок,
Минуты упускать не должно,
Играй, сбоченясь à la coq!
Не выпускай из рук стакана,
От Каратыгина зевай
И в ресторации с дивана,
Дымясь в вакштафе, не вставай;
Катайся в лодочках узорных,
Лови, обманывай жидов
И мчись на рысаках проворных
До поздних полночи часов.
. . . . . . . . . . . .
А дядя мыслит кое-что:
И в дилижансе две недели
Тебе уж место нанято.
Различноцветными огнями
Горит в Москве Кремлёвский сад,
И пышнопёстрыми рядами
В нём дамы с франтами кишат.
Музыка шумная играет
На флейтах, бубнах и трубах,
И гул шумящий завывает
Кремля высокого в стенах.
Какие радостные лица,
Какой весёлый, милый мир!
Все обитатели столицы
Сошлись на общий будто пир
Какое множество букетов,
Индийских шалей и чепцов,
Плащей, тюрбанов и лорнетов,
Подзорных трубок и очков;
И смесь роскошная в нарядах,
И лиц различные черты,
И выражения во взглядах
И плутовства, и простоты,
И ловкости, и неуклюжства,
И на глазах почтенных дам —
И надоевшее замужство,
И склонность к модным шалунам.
Как из-под шляпки сей игриво
Глазок прищуренный глядит;
Что для мужчин она учтива,
Он очень ясно говорит.
На грудь лилейную другая,
Власы небрежно разметав,
И всех прельстить собой желая,
Нарочно гордый кажет нрав;
Другая с нежностью лилеи,
Иная томно так идёт,
Но подойди к ней не робея —
Она и ручку подаёт.
Всё живо и разнообразно,
Всё может мысли породить!
Там в пух разряженный приказный
Напрасно ловким хочет быть;
Здесь купчик, тросточкой играя,
Как царь доволен сам собой;
Там, с генералом в ряд шагая,
Себя тут кажет и портной,
Вельможа, повар и сапожник,
И честный, и подлец, и плут,
Купец, и блинник, и пирожник —
Все трутся и друг друга жмут.
Но что? Не призрак ли мне ложный
Глаза внезапно ослепил?
Что вижу я? Ужель возможно,
Чтоб это Сашка мой ходил?..
Его ухватки и движенья,
Его осанка, взор и вид…
Какие странные сомненья…
И дух и кровь во мие кипит…
Иду к нему… трясутся ноги…
Всё ближе милые черты…
Дрожу, страшусь… колеблюсь… боги!
О друг любезный, это ты?..
Нет, я завесу опускаю
На нашу радость и восторг,
Такой минуты, сколько знаю,
Никто нам выразить не мог.
Друзьям же верным и открытым
И всё желающим узнать,
Умам чрез меру любопытным
Довольно, кажется, сказать,
Что, раз пятнадцать с ним обнявшись
И оросив слезами грудь,
И раз пятнадцать целовавшись,
В трактир направили мы путь.
Не вспомнишь всё, что мы болтали,
Но всё, что он мне рассказал,
Вы перед этим прочитали,
И я ни капли не соврал.
Одно лишь только он прибавил,
Что дядя в университет
Его ещё на год отправил
И что довольно с ним монет.
«Сюда …. ….» — гремящим
Своим он гласом возопил,
И пуншем нектарным, кипящим
В минуту стол обрызган был.
Ты видел, Пель, когда на дрожках
К тебе он быстро подлетел,
В то время с книгой у окошка,
Дымясь в вакштафе, ты сидел.
Ты помнишь, о Каврайский славный,
Студентов честь и красота,
Какой ты встречею забавной
Его порадовал тогда:
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
Ты зрел, любезный мой Костюшка,
Его как стельку самого,
И снова, толстенькая Грушка,
Ты страстно нежила его.
Виват, трактиры, и …….
Пожива будет ещё вам,
И кабаки не опустели,
Когда приехал Сашка к нам.
В веселье буйственном с друзьями
Ещё за пуншем он сидел,
А разноцветными огнями
Кой-где Кремлевский сад горел…