Вот я в городе Милане!
Точно в радужном тумане
Погрузясь, мечта моя
Расходилась, вижу я —
Всё минувшее очнулось,
Оживилось, встрепенулось,
Да и стало предо мной
Так, как лист перед травой!
Вижу лангобардов нацью,
Шарлеманья коронацью,
Старика Пиер л’Ермит,
Как он за собой манит
Православных в Палестину;
И принцессу Валентину
Вижу, бедную, в слезах;
Вижу, как наводят страх
Тут Висконти, а тут Сфорца,
Шарлекена ратоборца
Вижу с королем Франсуа;
И, престранно пур муа,
Вижу папу Гильдебрандта,
Настоящего гиганта
Самовластья де л’эглиз!
Перед ним что Леон Дис,
Сиксте Кен? Ну просто пешки!
Каковы его насмешки
С Ганри Катром, л’амперер?
Страшны — ма пароль д’онер!
Вот железная корона
На главе Наполеона,
И при нем победы сын,
Принц Евгений, исполин,
Витязей остаток века!
Без боязни, без упрека,
Честь и верность на щите,
И в могучей красоте!
Так, в пылу моих мечтаний,
Зазевалась я в компаньи
Знаменитых этих лиц,
Как вдруг подошел австриц,
Полицейский беобахтер,
Спрашивать про мой характер!
А какая нужда, чай,
До меня? Нет! Отвечай,
Или в город не пускает
И шлагбаум не подымает!
Мой характер — тих и добр,
Я сказала: «Же с ей собр,
Не кокетка, не жеманка,
И не сплетница, дворянка,
Как дворянке быть должно!»
— «Ха, ха, ха!» — Ему смешно
Показалось объясненье.
Точно, недоразуменье
Вышло — нужен был паспорт.
Ну, спросил бы, старый черт!
Вот он взял паспорт, читает
И с натурою сверяет
Мой портрет, синьялеман,
Писанный ан аллеман:
«Кругловатая фигура,
Волосами белокура,
Щеки вздутые, а нос
Плосковатый и курнос,
Рот с претолстыми губами,
Рост аршина два с вершками…
А особенных примет,
Кроме бородавки, нет!»
Всё исчислив по портрету,
Харитона и Анету
Он не стал ревизовать,
Да какая бы и стать?
Это — люди крепостные,
Уж не могут быть иные
Как в «ревизских» внесены!
Вот в Милан мы впущены.
Город — Питера не хуже,
Только улицы поуже.
Кирка есть э де пале,
Даже есть, си ву вуле,
И бо монд, и экипажи,
Только разница в атлаже:
Не четверкой на унос,
Как у нас. По мне, вопрос:
Не они ли в этом правы?
Хоть рассмотрим для забавы
Наш российский ателаж!
Этот дикий ассамблаж
Разношерстных и усталых
Лошадей, больших и малых,
Скачущих во весь опор;
Хомуты, наместо шор
Связанные ремешками,
Над передними конями
Властелин пети гарсон,
Деревенский полисон.
Он, задорливый и смелый,
Раскричась как угорелый,
Барабанит лошадей
Плетью, свитой из ремней;
А на козлах, для контраста,
Рожа старая, брадаста,
Русский наш Автомедон,
И его не жди пардон!
Лошадь справа — коренная,
Знать, судьба ее такая —
Она прямо под кнутом,
Так и бьет ее сет ом,
Без разбора, без отлички,
Только просто по привычке!
От передних лошадей
Несколько аршин ремней,
Ан гирланд, висят до дышел!
Ну нельзя, чтоб тут не вышел
Аксидан, и дье се кель!
Совершенный пеле-мель
Дан ле съезд, на поворотах,
В перекрестках и в воротах,
Только кучер заглядись!
И как терпит ла полис!
Вот известный арк Симплона,
Строен в честь Наполеона;
Как сломили сон эпе,
Он стал Арком де ла Пе,
И стоит уж в честь Франциска!
Нечего сказать, пресклизка
Почестей стезя, времан!
Даже пур ле монюман
Новые явились шефы.
Изменились барельефы,
И опять он а пропо
Всех преданностей депо!
Не такая ли карьера
И иного камергера?
Был ройом, тут стал ампир;
Он переменил мундир
И по-прежнему дежурит,
Шаркает и балагурит,
По пословице, н’е с’па:
Кто ни поп, тот и папа!
Вот тут сиркус олимпикус!
Ну, будь сказано не в пику-с
Вам, честные господа
Де Милан, не те года
Да не те уже и веки,
Да и сами вы не греки!
Миновалась сет эпок,
Где лавровый был венок
Общей целью состязанья!
И другого воздаянья
Не хотел, кто победит,
А ла курс перебежит,
Иль в нарядной колеснице
Пролетит подобно птице,
Иль поборет сон риваль,
Иль сразит эн анималь —
Тигра, льва, пантеру, барса!
Даже и такого фарса,
Чтобы жизнь за то отдать,
Никому и не сыграть!
И народ теперь толпою,
Как волна вслед за волною,
Не нахлынет дан л’арен!
Наберут, а пен, а пен,
Для торжественных спектаклей,
Да и то не без обстаклей,
Сотни две иль три зевак,
И не в тогах, дан ле фрак,
Хлопают они в ладоши,
Но уже гораздо плоше!
И к чему — не глядьятер,
Не боец — простой актер,
Иль фигляры род турньера
Представляют, а пантера
Без зубов и без когтей,
И боец бойца не смей
Побороть, ударить больно,
Одного самблан довольно.
Да теперь, где леопард,
Тигр и лев — тут кор де гард;
И будь зверь чуть-чуть нахальный,
А л’енстан — мусье квартальный,
Следствие, просе-вербаль,
Даже пур эн анималь:
Если задушил барана,
Иль свинью — тотчас буяна
В клетку, на цепь, и прощай!
А хозяин отвечай
За него, в случай протеста!
Так уж сир к тут не у места:
Он красив, он элеган,
Me ce н’е к’эн балаган!
Тут я пар ле рю пустилась,
Любовалась и дивилась
Колоссальной красоте
Всех домов. Ан верите,
Точно царские палаты.
Но как будто сном объяты
Жители; се ле роман
Де ла бель о буа дорман!
Никого нет у окошек,
У дверей — ни даже кошек!
Правда, дан ле ре д’шоссе
Магазинов есть acce!
Даже слишком, я считаю,
И никак не понимаю,
Покупатели-то кто?
Вояжеры, иль плюто
Друг у друга аферисты?
Но, однако ж, есть модисты,
И им нужны де шалан!
Мне всё кажется: Милан —
Род трагической актрисы,
Без румян, из-за кулисы
Смотрит, только ла курон,
И наряд, и медальон,
И ту мантью, что имела,
Еще скинуть не успела!
Или старая боте!
Прежняя вся ваните
И все прежние наряды,
Но улыбка та, те взгляды,
И та свежесть, пышный цвет
(Принадлежность юных лет) —
Все изгладились, пропали,
И любовники отстали!
Но еще, пар абитюд,
Прекокетный атитюд,
И подчас еще мечтает,
Что сердцам повелевает!
Есть кофейные дома,
Но австриц не без ума,
Чтобы только кофей пили:
Тут гуляют алгвазилы,
Э же тру в, ке с’е тре саж!
Вот въезжает экипаж
Под какую-то аркаду.
Расположены тут сряду
Лез аршив, ле трибюно,
Но мне это всё равно.
Путь я дальше продолжаю
И вот наконец въезжаю
На главнейший здешний плас.
Не могу свести я глаз
С катедрали превосходной —
Монумент преблагородный!
Что за пышность, кель ришес,
И поэзья, и ноблес!
Как из мрамора молитвы
Все шпили! — Во время битвы,
Где Италья вся дралась,
Дюк Висконти Галеас
Посулил ее построить,
Чтобы совесть успокоить,
Отягченную грехом.
Он был эн тре мешант ом —
Интриган, хитрец ужасный,
И родне весьма опасный:
Дядю, брата он убил,
Весь свой род перегубил;
А Милан став властелином,
Вздумал подвигом единым
Искупить ту се пеше —
С небом заключить марше
И постройкой катедральной
От расправы, дескать, дальной,
Дан л’анфер ше сатана-с,
Отбояриться зараз!
Может быть, так и случилось!
Он се па, но полюбилось
Это зданье мне весьма!
Как узорная тесьма,
Весь карниз его изваян.
Позабудут, что был Каин
Этот дюк, — постерите
Будет всё ж его ванте
За прелестное строенье.
В синем небе отраженье
Этих мраморных шпилей
Мысль рождает тех аллей,
Что в садах Семирамиды!
Разные узоры, виды
Де се флеш, ну л’он дире:
Это ряд богатырей
Или греческих героев!
Вроде мраморных обоев
На стенах, де ту ле сен
Ле статю э ле десен!
Мне никак не утерпелось,
Внутрь увидеть захотелось,
Я вошла пур эн моман.
Ну, ей-богу! Се шарман!
Пышно, мрачно, величаво!
Как войдешь, сейчас направо
Преузорная купель!
Во всех нишах де шапель,
Все оживами аркады,
Арабески, колоннады,
В ре готик, де бо витро
Живописны, даже тро,
Потому что слишком темно
Дан л’эглиз, но так огромно,
И такой аспе север,
Что тебя а ла приер
Нехотя располагает,
И душа воспоминает
Мрачную святую даль,
Где ни скорби, ни печаль,
Ни болезнь, ни воздыханья,
Но где жизнь без окончанья
После бурей жизни сей
Ожидает всех людей.
И помыслишь об ответе
Нехотя: на белом свете
Страсти ослабляют нас,
Но их нет в тот грозный час,
Где предстанешь пред Судьею
С обнаженною душою!
Me лесон лез иде нуар!
Остается мне а вуар
Здешней кирки монументы,
Все статуи, орнаменты.
Вот тут Сент-Бартелеми!
Ну, уж этот тре маль ми:
Даже кожу с него сняли,
Облупили, ободрали,
Потому что богом сил
Многобожникам грозил!
Фанатизм его измучил,
А он кожу нахлобучил
На себя, как пелерин,
И опять, что бог един,
Стал повествовать народу!
Отпустили на свободу,
Но уже тут экорше!
Что за гадость, кель пеше!
Но вот здесь, за метр отелем,
Что-то схоже с подземельем —
Все лампады алюме!
Се Сант-Карло Борроме!
Благодетель был Милана!
Он был вроде талисмана.
Здесь, во времена чумы,
Все встревожились умы.
Злоба, страх, оцепененье,
Шум, народное волненье;
Как чудовище, недуг
Устремляется, и вдруг
Гибнет всё: краса и младость,
Мужество, веселье, радость —
Всё туманом облекло,
Всё на землю полегло,
Как пшеница после бури,
Помертвело всё в натуре,
Самый воздух, как свинец,
Тяготит; супруг, отец,
Мать семьи своей дичится,
Всякий за себя боится,
Леденеет в жилах кровь…
Милосердие, любовь,
Ужаснувшись, отлетела,
Точно как душа из тела;
Дружба, фрейндшафт, л’амитье —
Точно будто бы в мытье
Полинявшая матерья,
Как на шляпках наших перья
Марабу пандан л’ораж!
Самобытность, ле кураж
Опустились и повисли;
Ни одной высокой мысли,
Ни порыва не блеснет!
Вот тут к алтарю ведет
Деву юноша влюбленный
Совершить обряд священный,
Цель, награду жизни всей;
Но взглянул — и что же? В ней
Видит признаки недуга
И бежит, оставя друга,
Чтобы жизнь свою спасать!..
Тут с грудным ребенком мать,
Тут два старца умирают,
А тут грабят, обдирают
Стражи пьяные больных;
Омерзенье, робость в них
Умолкают для стяжанья;
Но средь воплей и стенанья
Вдруг один, спокоен, тих,
Как святой архистратиг,
Ангел жизни, исцеленья,
В полном блеске облаченья
Архипастыря идет
Борромей, в руках несет
Для больных дары святые,
Его взоры неземные
Небо видят между туч;
Веры светлый, дивный луч
В них безоблачно сияет
И надежду поселяет
В души страждущих, и вдруг
Удаляется недуг.
Всё воскресло, оживилось!
Вот как чудо совершилось!
Вот как им спасен Милан!
Презатейливый роман
Написал про то Манзони.
Ле кустоде, чичероне,
Показал мне тут а ку
Богатейшую раку.
Я дала ему на водку
И просилась за решетку,
Но он пропустить не мог —
Заперта, и на замок!
Тут я наняла мальчишку
И полезла с ним на крышку.
Я читала дан ле гид,
Что тут бесподобный вид.
Точно, вид весьма пространный,
Но вблизи эффект престранный
Этих всех шпилей ан пьер!
Точно будто симетьер
Между небом и землею!
А внизу передо мною
Город, ком сюр ла ладонь,
Только шум его и вонь
Не доходят так высоко,
А его объемлет око,
Как картину, в один раз,
И здесь изумляет глаз
До Павии панорама!
Но престранная я дама:
Я забыла — постильон
Ждет внизу, и Харитон
И Анета, чай, дивится,
Где девалась я, боятся.
Деми-пост я заплачу
Постильону, по плечу
Потреплю я Харитона,
Дам Анете два бонбона,
И всё будет хорошо.
Но устала я, ж’е шо,
И ла фен тревожит нервы.
Но здесь сюр ле курс дей серей
Есть трактир, де тре бон стиль,
И зовут его «Ла Виль».
Вот в трактир я дотащилась,
Только что расположилась
Руки вымыть, чепчик снять,
Распустить корсет, как глядь —
Сам хозяин мне приносит
Кушанье и тотчас просит
Мой паспорт пур ля полис.
Тьфу ты пропасть, провались!
Да я разве карбонарка
Или беглая кухарка,
Что меня так стерегут?
Всё равно, дас ист зер гут, —
Карауль, так будет тише!
Вот читаю я в афише:
Нынче «Норма» и балет.
Поскорее, взяв билет,
С лон-лакеем поскакала
Я к театру де Ла Скала,
И спасибо, что си вит
Я отправилась: гудит
Уж оркестр, что в нем есть мочи.
Вот я выпялила очи
И гляжу: приходит жрец
С целым причтом, молодец!
Затянул он панихиду!
Я не подавала виду,
Что растрогана, сижу
И украдкою гляжу,
Что-то будет? Вот две жрицы,
А за ними все девицы
В белых саванах идут
Парочками и поют,
Кажется мне — «Каста дива».
Но что вижу я? Вот диво!
Иль мерещится так мне?
Эту Норму я во сне
Или наяву видала:
Где-то с нею я бывала,
Но зовут ее как бишь?
Посмотреть бы дан л’афиш,
Верно, в ней ее назвали:
Шоберлехнер!.. Уж не та ли
Шоберлехнер, дайте срок,
Что была мамзель Даллок!
Лет двенадцати, не больше,
В Питере у нас и в Польше
Отличалась сколько раз!
Дядя сюр ля контрабас
Всё разыгрывал дуэты
И навязывал билеты!
Точно, помню, и сама
В ложу точно без ума
Она смотрит. Вот спустилась
Занавесь, она явилась
В платье Нормы дан ма лож,
Мы раскланялись, и что ж?
Тут друг друга мы узнали,
С нею целоваться стали!
Но вот начался балет!
А какой его сюжет,
Правду молвить, я не знаю,
Только вижу, примечаю,
Что какой-то тут король
Дал другому са пароль,
Что на дочке сына женит
И никак уж не изменит
Слову царскому, и вот
Аплодирует народ!
Только сын влюблен в другую:
«Я невесту-де бракую,
Не женюсь на ней», — и вот
Удивляется народ!
«Как, бракуешь? .. Для соседства
Ты женись, не то наследства
Я лишу тебя!» — И вот
Огорчается народ!
«Что ж? .. Не нужно мне короны,
Мне народные поклоны
Нипочем, сударь!..» — И вот
Обижается народ!
Но невеста вдруг явилась,
Заплясала, закружилась,
Вкруг себя ведет ногой,
И согнулася дугой,
И три раза повернулась,
И умильно улыбнулась…
Восхитился молодой
Королевич и стрелой
К милой девушке стремится,
Пляшет, вертится, кружится,
То прыжок, то антраша, —
Как она-де хороша!
Более всего ногами,
Точно будто бы щипцами
Что-то с пола достает,
Руку на сердце кладет
И протягивает ногу, —
Изъявить души тревогу.
Вдруг ребеночек — любовь —
Вместе сводит их, и вновь
Па де де, и полетели,
И друг друга завертели,
И ногой переплелись!
Иль э тан ке са финис,
Он приличие забудет!
Ну, довольно, будет, будет!
Свадьба решена! И вот
Восхищается народ,
Славит торжество невесты!
И на всё свои есть жесты,
И для всех уж жест один,
Точно будто ряд машин!
Размахнуть руками вправо —
Это значит: славно! браво!
Руки влево, вздернув нос, —
Это значит: вот вопрос!
Рук обоих опущенье —
Это значит: огорченье!
Топ ногой и вверх кулак —
Это уж обиды знак!
А кружатся и танцуют —
Это значит: торжествуют!
Ноги подняты ан л’ер —
Это значит: ах, ке фер!
Ежели л’амур захочет,
Уж кого не обморочит!
Ноги вправо: же вуз-эм!
Ноги влево: фет де мем!
Но довольно, я устала,
И не нужно мне финала,
Дома ужин бы застать,
Я поем и лягу спать!