На соборе, на Констанцском,
Богословы заседали;
Осудив Йогана Гуса,
Казнь ему изобретали.
В длинной речи доктор чёрный,
Разобрав все истязанья,
Предлагал ему соборно
Присудить колесованье,
Сердце, зла источник, кинуть
На съеденье псам поганым,
А язык, как зла орудье,
Дать склевать нечистым вранам,
Самый труп предать сожженью,
Наперёд прокляв трикраты,
И на все четыре ветра
Бросить прах его проклятый....
Так по пунктам, на цитатах,
На соборных уложеньях,
Приговор свой доктор чёрный
Строил в твёрдых заключеньях;
И дивясь, как всё он взвесил
В беспристрастном приговоре,
Восклицали «bene, bene!»
Люди, опытные в споре.
Каждый чувствовал, что смута
Многих лет к концу приходит,
И что доктор из сомнений
Их как из лесу выводит....
И не чаяли, что тут же
Ждёт ещё их испытанье....
И случился грех великий!
Так гласит бытописанье:
Был при кесаре в тот вечер
Пажик розовый, кудрявый.
В речи доктора не много
Он нашёл себе забавы.
Он глядел, как мрак густеет
По готическим карнизам;
Как скользят лучи заката
Вкруг по мантиям и ризам;
Как рисуются на мраке,
Красным светом облитые,
Ус задорный, череп голый,
Лица добрые и злые....
Вдруг в открытое окошко
Он взглянул и — оживился;
За пажом невольно кесарь
Поглядел, развеселился.
За владыкой — ряд за рядом,
Словно нива от дыханья
Ветерка, оборотилось
Тихо к саду все собранье:
Грозный сонм князей имперских,
От Сорбонны депутаты,
Трирский, литтихский епископ,
Кардиналы и прелаты —
Оглянулся даже папа!
И — суровый лик дотоле,
Мягкой, старческой улыбкой
Озарился поневоле.
Сам оратор, доктор чёрный,
Начал путаться, сбиваться,
Вдруг умолкнул и в окошко
Стал глядеть и — улыбаться!
И куда они глядели?
Что могло привлечь их взоры?
Разве небо голубое?
Или розовые горы?…
Но они таят дыханье,
И предавшись сладким грёзам,
Точно следуют душою
За искусным виртуозом.
Дело в том, что в это время
Вдруг запел в кусту сирени
Соловей пред тёмным замком,
Вечер празднуя весенний.
Он запел — и каждый вспомнил
Соловья такого ж точно,
Кто в Неаполе, кто в Праге,
Кто над Рейном, в час урочный;
Кто таинственную маску,
Блеск луны и блеск залива,
Кто трактиров швабских Гебу —
Разливательницу пива....
Словом — всем пришли на память
Золотые сердца годы,
Золотые грёзы счастья,
Золотые сны свободы,
И история не знает,
Сколько длилося молчанье,
И в каких странах витали
Души чёрного собранья....
Был в собранье этом старец;
Из пустыни вызван папой,
И почтён за строгость жизни
Кардинальской красной шляпой, —
Вспомнил он, как там, в пустыне,
Мир природы, птичек пенье
Укрепляли в сердце силу
Примиренья и прощенья;
И, как шёпот раздаётся
По пустой, огромной зале,
Так в душе его два слова —
«Жалко Гуса» — прозвучали.
Машинально, безотчётно
Поднялся он, и объятья
Всем присущим открывая,
Со слезами молвил: «Братья!…»
Но, как будто перепуган
Звуком собственного слова,
Костылём ударил об пол
И упал на место снова.
«Пробудитесь, — возопил он,
Бледный, ужасом объятый: —
Дьявол, дьявол обошёл нас!
Это глас его проклятый!…
Каюсь вам, отцы святые!
Льстивой песнью обаянный,
Позабыл я пребыванье
На молитве неустанной, —
И вошёл в меня нечистый!
К вам простёр мои объятья,
Из меня хотел воскликнуть:
„Гус невинен“!!... Горе, братья!...»
Ужаснулося собранье
Встало с мест своих и хором —
«Да воскреснет Бог» запело
Духовенство всем собором.
И очистив дух от беса
Покаяньем и проклятьем,
Все упали на колени
Пред серебряным распятьем;
И, восстав, Йогана Гуса, —
Церкви Божьей во спасенье,
В назиданье христианам, —
Осудили на сожженье.
Так святая ревность к вере
Победила ковы ада.
От соборного проклятья
Дьявол вылетел из сада,
И над озером Констанцским,
В виде огненного змея,
Пролетел он, над землёю,
В лютой злобе, искры сея....
Это видели: три стража,
Две монахини-старушки,
И один констанцский ратман,
Возвращавшийся с пирушки.