Друзья мои, я видел свет;
На всё взглянул я верным глазом;
Любовник, воин и поэт,
Трем божествам служил я разом.
Искал я счастья, как другой;
Волшебный сон и мне приснился:
Но, разуверенный душой,
Вздохнул, заплакал и простился
С моей несбыточной мечтой.
Непрочно то, что сердцу мило;
Кто сердцу верит, тот глупец.
А поэтический венец?
Никак оно же мне сулило!
Но что скажу вам наконец?
Не всё мне в жизни изменило.
Бывал обманут сердцем я,
Бывал обманут я рассудком;
Но никогда, мои друзья,
Обманут не был я желудком.
2
Смешон любовник, жалок воин:
Лишь беззаботный гастроном
Названья мудрого достоин.
Хвала и честь его уму:
Дарами, нужными ему,
Земля усеяна роскошно.
Пускай герою моему,
Пускай, друзья, порою тошно;
Зато не грустно: сладкий сон
Недуг минутный успокоит:
Здоров и весел встанет он,
И отдых силы в нем удвоит.
Пирует он — и горя чужд,
Среди веселостей вседневных
Не знает он душевных нужд,
Не знает он и мук душевных.
От лишних прихотей своих
Почти всегда мы страждем, други!
Кому не стоят мук живых
Любви роскошные досуги?
Кто, возвратясь в отцовский дом
Калекой жалким с поля славы,
Не называл себя слепцом
И про военные забавы
Словца не вымолвил тишком?
Хвала тебе, веселый Ком!
В твоих утехах нет отравы.
Красив, не спорю, бранный шлем;
Победный лавр еще прекрасней;
Приятно драться — между тем
Обедать, право, безопасней.
2
Но в ней не град первопрестольный,
Не позлащенные главы,
Не гул потехи колокольной,
Не сплетни вестницы молвы
Мой ум пленили своевольный:
Я в ней люблю весельчаков,
Люблю роскошное довольство
Их продолжительных пиров,
Богатой знати хлебосольство
И дарованья поваров.
Там прямо веселы беседы;
Вполне уважен хлебосол;
Вполне торжественны обеды;
Вполне богат и лаком стол.
Уж он накрыт; уж он рядами
Несчетных блюд отягощен
И беззаботными гостями
С благоговеньем окружен.
Еще не сели: всё в молчаньи,
И каждый гость, вблизи стола,
С веселой ясностью чела,
Стоит в роскошном ожиданьи —
И сквозь прозрачный легкий пар
Сияют лакомые блюды,
Златых плодов, десерта груды.
Зачем удел мой слабый дар!
Но так весною ряд курганов,
При пробужденных небесах,
Сияет в пурпурных лучах,
Под дымом утренних туманов.
Садятся гости; без чинов
Усердно потчуют друг друга
И наливают до краев
Бокалы сладкого досуга;
Они веселье в сердце льют,
Они смягчают злые толки.
Друзья мои, где гости пьют,
Там речи остры, но не колки.
И началися чудеса:
Смешались быстро голоса;
Собранье глухо зашумело;
Своих собак, своих друзей,
Певцов, героев хвалят смело;
Вино разнежило гостей
И даже ум их разогрело;
Тут всё торжественно встает, —
И каждый гость, как муж толковый,
Узнать в гостиную идет,
Чему смеялся он в столовой.
2
Доступны праздничные чаши?
Не мудрены пирушки наши,
Но не уступят их пирам.
В углу безвестном Петрограда,
В тени древес, во мраке сада,
Тот домик помните ль, друзья,
Где наша верная семья,
Оставя скуку за порогом,
Соединялась в шумный круг
И без чинов с румяным богом
Делила радостный досуг?
Вино лилось, вино сверкало,
Сверкали блестки острых слов,
Воображенье позлащало
Судьбу неведомых годов:
Игрушки тешили певцов,
И веки сердце проживало.
Пусть не роскошен был прибор,
Пусть не богаты брашны были:
Всё приправлял веселый вздор, —
И сладко ели мы и пили.
Поверхность шаткого стола,
Благословенного забавой,
В большие праздники была
Прикрыта скатертью диравой;
И между тем, друзья мои,
В простые чаши бог похмелья
Роскошно лил сынам веселья
Свое любимое Аи.
В нем укрывается отвага;
Его звездящаяся влага
Души божественной полна:
Свободно искрится она;
Как гордый ум, не терпит плена,
Рвет пробку резвою волной —
И брызжет радостная пена,
Подобье жизни молодой.
Мы в нем заботы потопляли,
И средь восторженных затей —
Певцы пируют — восклицали, —
Слепая чернь, благоговей!
2
Тоску в душе моей тая,
Насилу, милые друзья,
Делить восторг беседы шумной
Тогда осмеливался я.
Потупя сумрачные взоры,
В печали робкой и немой,
Не слушал радостные хоры,
Не трогал чаши круговой.
«Что потакать мечте унылой, —
Кричали вы, — смелее пей,
Развеселись, товарищ милый,
Для нас живи, забудь о ней!»
Вздохнув, рассеянно послушный,
Я пил с улыбкой равнодушной:
Светлела мрачная мечта,
Толпой скрывалися печали,
И задрожавшие уста —
Бог с ней! невнятно лепетали.
2
Ах, в ней и грусть — очарованье;
Знакомо мне ее страданье:
Но я страдать желал бы вновь!
И где же вы, душе родные,
Друзья, делившие со мной
И заблужденья молодые,
И радость жизни молодой?
Разлучены богиней строгой:
И каждый с ропотом вздохнул,
И брату руку протянул,
И в даль побрел своей дорогой!
И каждый, в горести немой,
Бытъ может, праздною мечтой
Теперь былое пролетает
Или за трапезой чужой
Свои пиры воспоминает.
2
Смягчив насильно гнев судьбины,
Перенестись от скал чужбины
Мне можно было в край родной
(Мечтать позволено поэту…)
У вод домашнего ручья
Друзей, разбросанных по свету,
Соединил бы снова я.
Дубровой темной осененный,
Родной отцам моих отцов,
Мой дом, свидетель двух веков,
Поникнул кровлею смиренной.
За много лет до наших дней
Там в чаши чашами стучали,
Любили пламенно друзей
И с ними шумно пировали.
Уж в мире нет отцов моих;
Безмолвен терем опустелый;
В тени прохладной лип густых
Таится ряд могил немых;
Там скрыт их пепел охладелый,
Дом счастья мрачен и угрюм:
Но что к унынью нас принудит?
Пиров бывалых новый шум
В нем голос радости пробудит!
Очаровательный певец
Под мирный кров домашней сени,
Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой.
Мой брат по музам и по лени;
Ты, поневоле милый льстец,
Очаровательный певец
Любви, свободы и забавы,
Ты, Пушкин — ветреный мудрец,
Наперсник шалости и славы,
Молитву радости запой,
Запой: соседственные боги,
Сатиры, Фавны козлоноги
Сбегутся слушать голос твой,
Певца внимательно обстанут
И, гимн веселый затвердив,
Им оглашать наперерыв
Мои леса не перестанут.
Вы все, делившие со мной
И наслажденья, и мечтанья,
О, поспешите в домик мой
Упиться радостью свиданья!
Толпой сберитеся опять
Шуметь за чашей круговою,
Былое время вспоминать
И философствовать со мною.
2
От колыбели позабытый,
Чем угостит Анахорет,
В смиренной хижине укрытый?
Его пустынничий обед
Не будет ро́скошный, но сытый,
Мы соберемся! — но не те,
По легковерной простоте
Сыны любимые надежды,
Которым в полной красоте,
Во блеске праздничной одежды,
Являлась жизнь: прозрели вежды,
Предстала в скудной наготе.
Так в школе опытов суровых
Учились многие из нас —
И приготовили рассказ
Своих открытий тяжко-новых!
За полной чашей кто ни есть,
Быть может, вздумает прочесть
Свои игривые творенья,
В которых дань свою принесть
Успел богиням вдохновенья,
Собранье пламенных замет
Богатой жизни юных лет,
Плоды роскошного забвенья,
Где воплотить умел поэт
Свои живые сновиденья…
Прочтем! — Унынием немым
Все, думой тяжкою объяты,
Считают горькие утраты —
Не обрести замены им!
1.1
1.1
1.1
1.1
1.1
1.1
1.1
Чему же веру мы дадим? —
Пирам! — В болезненые лета
Душа остылая согрета
Их утешением живым.
Пускай навек исчезла младость:
Пируйте, други! стуком чаш
Авось приманенная радость
Еще заглянет в угол наш.
1820