За крѣпкой, желѣзной рѣшеткой,
Въ холодныхъ и тѣсныхъ стѣнахъ,
Лежитъ на истлѣвшей соломѣ
Угрюмый преступникъ въ цѣпяхъ.
Вотъ лучъ заходящаго солнца,
Играя, упалъ на окно.
Вѣдь, солнце лучи разсыпаетъ
На злыхъ и на добрыхъ равно́.
Играющій лучъ въ казематѣ
И стѣны, и полъ золотитъ.
На лучъ съ отвращеньемъ и злобой
Угрюмый преступникъ глядитъ.
Вотъ птичка къ окну прилетѣла
И съ пѣснею сѣла за нимъ.
Вѣдь птичка-пѣвунья щебечетъ
Равно́ и хорошимъ и злымъ.
Сидитъ на рѣшеткѣ желѣзной
Она и щебечетъ: квивитъ!
Вертитъ миловидной головкой
И глазками чудно блеститъ.
И крылышки чиститъ и холитъ,
Встряхнется, на мигъ отдохнетъ—
И перышки снова топорщитъ
На грудкѣ, и снова поетъ.
И, глазъ не спуская, на птичку
Угрюмый преступникъ глядитъ.
По-прежнему руки и ноги
Желѣзная цѣпь тяготитъ…
Но легче на сердцѣ; свѣтлѣетъ
Лицо, злыя думы бѣгутъ,
И новыя мысли и чувства
Въ душѣ одичалой ростутъ.
Ему самому непонятны
Тѣ мысли и чувства,—они
Лучу золотистому солнца
И нѣжнымъ фіалкамъ сродни;
Тѣмъ нѣжнымъ, душистымъ фіалкамъ,
Что въ дни благодатной весны
Ростутъ и цвѣтутъ у подножья
Высокой тюремной стѣны.
Чу! Звуки роговъ… Это трубятъ
Стрѣлки на валу крѣпостномъ.
Какой отголосокъ стозвучный
Прошелъ, прокатился кругомъ!
Испуганно птичка вспорхнула
Съ рѣшотки и скрылась изъ глазъ.
И солнечный лучъ поблѣднѣвшій
Въ тюремномъ окошкѣ погасъ.
Погасъ—и въ тюрьмѣ потемнѣло.
И снова суровъ и угрюмъ,
Преступникъ лежитъ одиноко,
Подъ гнѣтомъ вернувшихся думъ.
А Исправлена опечатка: всетакивсе-таки доброе дѣло,
Что птичка пропѣла ему,
Что солнце къ нему заронило
Лучъ свѣта въ глухую тюрьму.