Уж час полночный наступал,
Весь Вавилон молчал и спал.
Лишь окна царского дворца
Сияют: пир и пир без конца.
В блестящей зале стол накрыт;
Царь Валтасар за ним сидит.
С царем пирует множество слуг;
Не молкнет чаш говорливый стук.
Все шумно: раб за чашею смел.
И царь строптивый повеселел.
В лице румянец горит огнем;
Впивает дерзость он с вином.
И слово грешное его
Хулит высокое божество.
Безмерно буен царя язык.
И рабских хвал неистов клик.
Сверкая взором, пьяный царь
Рабов ограбить шлет алтарь.
И вот несут, склоня главы,
Всю утварь из храма Иеговы.
И царь, преступною рукой
Наполнив, поднял сосуд святой.
Его он яростно осушил
И с пеной у рта возгласил:
«Плюю я, бог, на твой алтарь!
Я — Вавилона всесильный царь!»
Еще не смолк греховный крик,
Как трепет в царскую грудь проник.
Мгновенно замер безумный смех,
И мертвый холод обнял всех.
И вдруг, о ужас! На стене
Рука является в огне
И пишет. Буквы под перстом
Горят, одна за другой, огнем.
Недвижим царь и взором дик;
Дрожат колени, мертвенен лик?
Рабов сковал могильный страх,
И слово замерло на устах.
И ни единый маг не смог
Истолковать тех пламенных строк.
И в ту же ночь — не взошла заря —
Рабы зарезали царя.