Забытая, былая обстановка:
Заснувший парк, луны застывший свет,
И у плеча смущённая головка.
Когда-то ей шептал я (в волнах лет)
Признания, звучавшие, как слёзы,
В тиши ловя ласкающий ответ.
Но так давно, — по воле скучной прозы, —
Мы разошлись, и только в мире тьмы
Её лицо мне рисовали грёзы.
Зачем же здесь, как прежде, рядом мы,
В объятиях, сплетая жадно руки,
Под тенями сосновой бахромы!
Зачем года проносятся, как звуки,
Зачем в мечтах туманятся года,
И вот уж нет, и не было разлуки!
По синеве катилася звезда,
Когда она шепнула на прощанье:
«Твоя! твоя! опять и навсегда!»
Я шёл один; дремали изваянья
Немых домов и призраки церквей;
И думал я, как лживо ожиданье.
О, бард любви, далёкий соловей,
О, лунный свет, всегда необычайный,
О, бахрома нависнувших ветвей!
Вы создали пленительные тайны,
Вы подсказали пламенную ложь,
Мой страстный бред, красивый, но случайный:
Ищу в себе — томительную дрожь,
Роптание живительных предчувствий…
Нет! прочь слова! себе ты не солжёшь!
Сокровища, заложенные в чувстве,
Я берегу для творческих минут,
Их отдаю лишь в строфах, лишь в искусстве.
А в жизни я — как выпитый сосуд;
Томлюсь, дрожа, весь холоден, ликуя,
Огни страстей лишь вспыхнут, как умрут.
Дитя, прости обманы поцелуя:
Я лгу, моля, твердя «люблю», я лгу.
Нет, никого на свете не люблю я,
И никого любить я не могу!
1894.