Забытая, былая обстановка:
Заснувшій паркъ, луны застывшій свѣтъ,
И у плеча смущенная головка.
Когда-то ей шепталъ я (въ волнахъ лѣтъ)
Признанія, звучавшія, какъ слезы,
Въ тиши ловя ласкающій отвѣтъ.
Но такъ давно, — по волѣ скучной прозы, —
Мы разошлись, и только въ мірѣ тьмы
Ея лицо мнѣ рисовали грезы.
Зачѣмъ же здѣсь, какъ прежде, рядомъ мы,
Въ объятіяхъ, сплетая жадно руки,
Подъ тѣнями сосновой бахромы!
Зачѣмъ года проносятся, какъ звуки,
Зачѣмъ въ мечтахъ туманятся года,
И вотъ ужъ нѣтъ, и не было разлуки!
По синевѣ катилася звѣзда,
Когда она шепнула на прощанье:
„Твоя! твоя! опять и навсегда!“
Я шелъ одинъ; дремали изваянья
Нѣмыхъ домовъ и призраки церквей;
И думалъ я, какъ лживо ожиданье.
О, бардъ любви, далекій соловей,
О, лунный свѣтъ, всегда необычайный,
О, бахрома нависнувшихъ вѣтвей!
Вы создали плѣнительныя тайны,
Вы подсказали пламенную ложь,
Мой страстный бредъ, красивый, но случайный:
Ищу въ себѣ — томительную дрожь,
Роптаніе живительныхъ предчувствій…
Нѣтъ! прочь слова! себѣ ты не солжешь!
Сокровища, заложенныя въ чувствѣ,
Я берегу для творческихъ минутъ,
Ихъ отдаю лишь въ строфахъ, лишь въ искусствѣ.
А въ жизни я — какъ выпитый сосудъ;
Томлюсь, дрожа, весь холоденъ, ликуя,
Огни страстей лишь вспыхнутъ, какъ умрутъ.
Дитя, прости обманы поцѣлуя:
Я лгу, моля, твердя „люблю“, я лгу.
Нѣтъ, никого на свѣтѣ не люблю я,
И никого любить я не могу!
1894.