Съ какимъ торжественнымъ и радостнымъ лицомъ,
Съ какимъ восторгомъ мнѣ, Людмилъ, ты объявляешь,
Что рѣзвой Таліи рѣшившись быть жрецомъ,
Досуги ты свои театру посвящаешь!
Повѣрь, въ томъ жалости, мой другъ, ни мало нѣтъ,
Кто вздумалъ дать тебѣ столь пагубный совѣтъ.
Скажи, какой злой духъ — конечно въ наказанье
За тяжкіе грѣхи — внушилъ тебѣ желанье
На етомъ поприщѣ твоихъ извѣдать силъ? —
Иль участь горькую не знаешь ты, Людмилъ,
Въ удѣлъ сужденную комическимъ поетамъ?
Веселья всѣ забывъ, разставшись съ цѣлымъ свѣтомъ,
Трудамъ всю жизнь свою ты долженъ посвятить;
Съ терпѣньемъ слушать вздоръ, безъ ропота сносить
Насмѣшки остряковъ, нападки журналистовъ,
Сужденія купцовъ, лакеевъ, копіистовъ,
И словомъ: всей Москвѣ отдавъ себя на судъ,
За милость почитать, когда изъ снисхожденья,
Порядкомъ осмѣявъ твое произведенье,
Съ нимъ вмѣстѣ и тебя — забвенью предадутъ.
Все етобъ доказать я могъ легко примѣромъ;
„Но участи другихъ тебѣ нe можно ждать:
„Ужъ вѣрно будешь ты у насъ вторымъ Мольеромъ,
„Всѣ станутъ — и должны тебѣ рукоплескать.“
— Согласенъ и на то. — Не скажемъ мы ни слова,
Какъ много ты ночей провелъ совсѣмъ безъ сна.
Положимъ, что твоя комедія готова;
Отдать ее въ театръ забота лишь одна
Осталася тебѣ; — и вотъ, изъ доброй воли,
Мытарства всѣ пройдя, успѣешь наконецъ;
Піеса принята, расписаны всѣ роли;
Друзья заранѣе плетутъ тебѣ вѣнецъ,
Враги до времени свою скрываютъ злобу,
И ты, довольный всѣмъ — являешься на пробу;
Спѣшишь ее начать. — О бѣдный мой Людмилъ!
Крѣпись, мой другъ — терпи! Часъ бѣдствій наступилъ:
Какихъ ты перенесть не долженъ испытаній,
Препятствій и досадъ — несносныхъ истязаній,
Ты вѣрно скажешь мнѣ: «Все ето не бѣда;
„Награду пріобрѣсть не можно безъ труда.“ —
Она передъ тобой — твоя — въ томъ нѣтъ сомнѣнья!
И вотъ насталъ ужъ день желанный представленья.
На сценѣ ты давно — въ ужасныхъ суетахъ,
Съ смущеньемъ на челѣ, съ улыбкой на устахъ.
Къ актерамъ всѣмъ въ глаза съ поклономъ забѣгаешь,
Здѣсь руку жмешь слугѣ — тамъ дядю обнимаешь,
И даже самъ суфлеръ, попавъ къ тебѣ въ друзья,
Бросаетъ вкругъ себя взглядъ важный и надменный.
Но вотъ шумитъ партеръ, — сей грозный судія,
Къ несчастью нашему не слишком просвѣщенный;
Пробило шесть часовъ — знакъ поданъ роковой;
Хлопочетъ режиссеръ, актеровъ всѣхъ сзывая;
Оркестръ гремитъ — и ты съ поникшею главой,
Смятеніе свое и страхъ едва скрывая,
Спѣшишь среди кулисъ прижаться въ уголокъ.
Хоть скромность лишняя не авторскій порокъ;
Но вѣрь, Людмилъ, въ сіи минуты ожиданья
Исчезнутъ всѣ твои надменныя мечтанья,
Надежда пропадетъ — твой трудъ, въ которомъ ты
Доселѣ находилъ однѣ лишь красоты,
Представится тебѣ столь мелкимъ и ничтожнымъ,
Что всякій ужъ успѣхъ считая невозможнымъ,
Предвидишь торжество завистниковъ твоихъ.
Погрѣшности забыть стараешься напрасно;
Ошибка каждая и каждый слабый стихъ,
Все-все придетъ на умъ: теперь ты видишь ясно,
Завязка сбивчива, интрига невѣрна, —
Такъ точно! — Боже мой! комедія дурна!
Всѣ зрители должны — дремать, заснуть отъ скуки;
Уже ты чувствуешь начало адской муки —
Ты слышишь злобный смѣхъ — и шиканье и свистъ —
Ты видишь предъ собой — о страшное явленье!
Какъ, съ сердцемъ ледянымъ, холодный журналистъ,
Подробно описавъ постыдное паденье,
И подписью скрѣпивъ твой смертный приговоръ,
Въ листкахъ своихъ тебя выводитъ на позоръ!
Тогда, Людмилъ, съ какимъ душевнымъ сокрушеньемъ
Ты вспомнишь мой совѣтъ — винишь, клянешь себя!
Но вдругъ затихнетъ все — и вмѣстѣ съ представленьемъ
Мученья новыя начнутся для тебя.
Ты съ трепетомъ глядишь на каждаго актера;
Не даромъ за себя боишься и за нихъ;
Тотъ выйти опоздалъ — тотъ скушалъ цѣлый стихъ,
А здѣсь другой, отстать не смѣя отъ суфлера,
Безъ точки съ запятой не скажетъ ничего.
Терпи, Людмилъ! — терпи! — а болѣе всего
Показывать не смѣй ни гнѣва, ни досады.
Но вотъ ужъ наступилъ желанный часъ награды:
Могущество свое доказывать любя,
Партеръ шумитъ, кричитъ и требуетъ тебя;
Всѣ ети вызовы между собой похожи:
Съ приличной скромностью, согнувшись весь въ кольцо,
Пріятелямъ своимъ покажешь ты изъ ложи
Давно уже для нихъ знакомое лицо.
Доволенъ — счастливъ ты, — не спорю я съ тобою;
Не знаешь ли, какой ужасною цѣною
За етотъ счастья мигъ ты долженъ заплатить?
Жрецъ истины святой, всегдашній бичъ порока,
Поетъ комическій льстецомъ не можетъ быть;
И если не успѣлъ хорошаго урока
Онъ дать насмѣшникамъ, надменнымъ богачамъ,
Иль, кистью вѣрною изображая намъ
Безстыднаго ханжи смиренную личину,
Не смѣлъ сорвать съ него обманчивый нарядъ,
Не смѣлъ сказать въ глаза, большому господину,
Что гордость есть порокъ — что славныхъ предковъ рядъ
Безъ собственныхъ заслугъ, достойныхъ уваженья,
Не слава для него — а стыдъ и поношенье;
Коль хитрость и обманъ — злословье и вражда
Судью не строгаго найдутъ въ тебѣ: — тогда
Напрасно ты себя Поетомъ называешь.
Но если ты сей долгъ священный исполняешь
И смѣло обличать порокъ вездѣ готовъ;
То знай, мой другъ, полки безчисленныхъ враговъ
Возстанутъ на тебя всеобщимъ ополченьемъ,
Весь умъ свой изострятъ надъ бѣднымъ сочиненьемъ,
Найдутъ погрѣшности — не сыщутъ въ немъ красотъ,
И чтобъ вѣрнѣй убить едва возникшій геній,
Твореніе твое — прекрасный, зрѣлый плодъ
Ужаснѣйшихъ трудовъ, глубокихъ размышленій,
О стыдъ! — съ какимъ нибудь посланіемъ сравнятъ;
Проснется клевета — Зоилы зашипятъ:
Тогда, при помощи услужливыхъ журналовъ,
Презрѣнная толпа новѣйшихъ Ювеналовъ,
Тяжелыхъ, какъ свинецъ — педантовъ и вралей,
И словомъ, сборище Парнасскихъ всѣхъ шмелей,
Какъ туча надъ тобой развернется и грянетъ.
Подъ тяжкимъ, желчью ихъ напитаннымъ перомъ
Твой юный, свѣжій лавръ безвременно завянетъ,
И ты, Людмилъ, повѣрь, согласенъ будешь въ томъ,
Что лучше вѣкъ не быть комическимъ Поетомъ,
Безъ славы умереть — чѣмъ сдѣлаться предметомъ
Злословія, клеветъ и злобныхъ епиграммъ.
Ты хочешь мнѣ сказать — я знаю это самъ;
„Поэтамъ истиннымъ прилична ль боязливость?
„Что́ значитъ въ ихъ глазахъ враговъ пристрастный судъ?
„И рано ль, поздно ли — а вѣрно справедливость
„Таланту твоему потомки отдадутъ;
„Забвеніе твоимъ не можетъ быть удѣломъ:
„Оставя за собой въ твоемъ полетѣ смѣломъ
„Ничтожныхъ всѣхъ пѣвцовъ — театръ украсивъ нашъ,
„Творенія свои вѣкамъ ты передашь!“
— Прекрасно, милый мой! — большое утѣшенье,
Награда лестная — всю жизнь терпѣть гоненье,
По смерти быть въ чести! — Не лучше ли хотѣть,
Безвѣстный кончивъ вѣкъ — спокойно умереть,
Чѣмъ жертвой вѣчной быть интригъ и вѣроломства?
Къ чему намъ льстить себя безсмертія мечтой?
Что́ слава мнѣ тогда, и что́ мнѣ до потомства,
Когда въ сырой землѣ и прахъ истлѣетъ мой? —
Что́ нужды мнѣ, что свѣтъ и лживый и коварный,
Раскается тогда въ сужденіи своемъ? —
Нѣтъ, нѣтъ, Людмилъ! — Оставь сей трудъ неблагодарный!
Коль славнымъ хочешь быть — ступай инымъ путемъ!
Извѣстность не всегда подруга дарованья:
Будь Лирикомъ, мой другъ! — Примись ка за посланья,
Писателей-друзей хвалить не уставай, —
Хорошихъ потому, что ихъ хвалить не стыдно,
Дурныхъ же для того, чтобъ не было обидно;
Описывай пиры, а чаще ихъ давай;
А такъ какъ здравый смыслъ давно уже не въ модѣ,
То можешь иногда писать и въ мрачномъ родѣ:
Поймутъ тебя, иль нѣтъ — что́ нужды, все равно!
А лучше и того, пѣвецъ любви счастливой,
Воспой прелестной взглядъ Лаисы прихотливой,
Забавы юности, безпечность и вино. —
„Да ето, скажешь ты, не новые предметы;
„Въ семъ родѣ есть давно отличные Поэты.“
Отъ нихъ то и живись! — Гражданскія права
Не значатъ ничего въ республикѣ словесной.
Талантъ украсть не льзя — такъ выкради слова —
Лети во слѣдъ мечты крылатой и прелестной.
Всѣ сны волшебные чувствительной души,
И нѣги праздной сонъ описывай въ тиши,
Оплачь потерю дней, въ чужбинѣ проведенныхъ,
Кипящей младости отцвѣтшіе года;
Короче, модныхъ словъ, талантомъ освященныхъ,
Будь полнымъ словаремъ — описывай всегда
Души разтерзанной всѣ бури и ненастья,
Цвѣтъ жизни молодой — грядущаго обѣтъ,
Бывалыя мечты — а пуще сладострастье:
Безъ етого словца, въ стихахъ спасенья нѣтъ.
Хоть ето все старо — не спорю я нимало,
За то, Людмилъ — чернилъ лишь только бы достало,
А то, мой другъ, пиши! — Стихи твои жестки?
Не бойся ничего, — друзья найдутъ въ нихъ силу.
Разбавлены водой? — Такъ чтожъ? они легки. —
Ошибки всѣ простятъ богатому Людмилу:
Шампанскимъ кто поитъ, того ни кто не тронь!
Нѣтъ смыслу, наконецъ, — за то какой огонь! —
И словомъ, ты рожденъ писателемъ чудеснымъ,
Ты долженъ славнымъ быть, ты долженъ быть извѣстнымъ;
Стихамъ твоимъ гремитъ повсюду похвала.
И вскорѣ можетъ быть безъ всякихъ затрудненій,
По милости друзей и сытнаго стола,
Ты будешь все, — талантъ, Поетъ и даже Геній.