Я не сержусь на ѣдкій твой упрекъ:
На немъ печать твоей открытой силы;
И, можетъ быть, взыскательный урокъ
Ослабшія мои возбудитъ крылы.
Твой гордый гнѣвъ, скажу безъ лишнихъ словъ,
Утѣшнѣе хвалы простонародной:
Я узнаю судью моихъ стиховъ,
А не льстеца съ улыбкою холодной.
Притворство прочь: на поприщѣ моемъ
Я не свершилъ достойное поэта.
Но мысль моя божественнымъ огнемъ
Въ минуты думъ не разъ была согрѣта.
Въ набросанныхъ съ небрежностью стихахъ
Ты не ищи любимыхъ мной созданій:
Они живутъ въ несказанныхъ мечтахъ;
Я ихъ храню въ толпѣ моихъ желаній.
Не вырвешь вдругъ изъ сердца вонъ заботъ,
Снѣдающихъ бездѣйственные годы;
Не упредишь судьбы могущей ходъ,
И до поры не обоймешь свободы:
На мнѣ лежитъ властительная цѣпь
Суровыхъ нуждъ, желаній безнадежныхъ;
Я прохожу уныло жизни степь,
И радуюсь средь радостей ничтожныхъ.
Такъ вырастетъ случайно дикій цвѣтъ
Подъ сумракомъ безсолнечной дубровы
И, теплотой отрадной не согрѣтъ,
Не распустись, свой листъ роняетъ новый.
Минетъ ли срокъ изнеможенья силъ?
Минетъ ли срокъ заботъ моихъ унылыхъ?
Съ какимъ бы я веселіемъ вступилъ
На путь трудовъ, для сердца вѣчно милыхъ!
Всю жизнь мою я имъ бы отдалъ въ даръ:
Я обнялъ бы мелькнувшія мнѣ тѣни,
Ихъ оживилъ, въ нихъ пролилъ бы свой жаръ
И кончилъ дни средь чистыхъ наслажденій.
Но жизни цѣпь (ты хладно скажешь мнѣ)
Презрительна для гордаго поэта:
Онъ духомъ царь въ забвенной сторонѣ,
Онъ сердцемъ мужъ въ младенческія лѣта.
Я б думалъ такъ; но пренеси меня
Въ тотъ край, гдѣ все живетъ одушевленьемъ,
Гдѣ мыслію, исполненной огня,
Всѣ дѣлятся, какъ лучшимъ наслажденьемъ,
Гдѣ вѣрный вкусъ торжественно взялъ власть
Надъ мнѣніемъ невѣжества и лести,
Гдѣ передъ нимъ молчитъ слѣпая страсть,
И даръ одинъ идетъ дорогой чести!
Тамъ рубище и хижина пѣвца
Безцѣннѣе вельможеского злата:
Тамъ изъ оковъ для славнаго вѣнца
Зовутъ во храмъ гонимаго Торквата.
Но здѣсь, какъ здѣсь бороться съ жизнью намъ
И пламенно предаться страсти милой,
Гдѣ хладъ въ сердцахъ къ плѣнительнымъ мечтамъ,
И даръ убитъ невѣжествомъ и силой!
Ужасно зрѣть, когда сраженъ судьбой
Любимецъ Музъ и, вмѣсто состраданья,
Коварный смѣхъ встрѣчаетъ предъ собой,
Торжественный упрекъ и поруганья.
Еще бы я въ душѣ безчувственъ былъ
Къ ничтожному невѣжества презрѣнью,
Когда б вполнѣ съ друзьями Музъ дѣлилъ
И жребій мой и жажду къ пѣснопѣнью.
Но я вотще стремлюся къ нимъ душой,
Напрасно жду сердечнаго участья:
Вдали отъ нихъ поставленъ я судьбой
И волею враждебнаго мнѣ счастья.
Межъ тѣмъ, какъ вслѣдъ за днемъ проходитъ день,
Мой трудъ на нихъ слѣдовъ не налагаетъ,
И медленно съ ступени на ступень
Въ безсиліи мой даръ переступаетъ.
Невольникъ думъ, невольникъ гордыхъ Музъ
И страстію объятый неразлучной,
Я б утомилъ взыскательный ихъ вкусъ
Бесѣдою довѣрчивости скучной.
Къ кому прійти отъ жизни отдохнуть,
Оправиться среди дороги зыбкой,
Безъ робости вокругъ себя взглянуть
И передать съ надежною улыбкой
Простую пѣснь, первоначальный звукъ
Младой души, согрѣтой первымъ чувствомъ,
И по струнамъ движенье робкихъ рукъ,
Не правимыхъ довѣрчивымъ искусствомъ?
Кому сказать: «Искусства въ общій кругъ,
Какъ братьевъ, насъ навѣкъ соединили;
Другъ съ другомъ мы и трудъ свой, и досугъ,
И жребій нашъ съ любовію дѣлили;
Ихъ счастіемъ я счастливъ былъ равно;
Въ моей тоскѣ я видѣлъ ихъ унылыхъ;
Мнѣ въ славѣ ихъ участіе дано;
Я буду жить безсмертіемъ мнѣ милыхъ?»
Напрасно жду. Съ любовію моей
Къ поэзіи, въ душѣ съ тоской глубокой,
Быть можетъ, я подъ бурей грозныхъ дней
Склонюсь къ землѣ, какъ тополь одинокiй.