Всё сладкое, всё, что так манит собой,
Я всё перенюхал на кухне земной;
Чем славится мир наш, чем может гордиться,
Я всем понемножку успел насладиться:
Я кофе пивал, пирожки поедал,
Я сахарных кукол взасос целовал;
Жилетки и фраки на мне то и дело
Менялись. А что в кошельке-то звенело!
Как Геллерт, я мчался на борзом коньке,
И строил я замки себе вдалеке;
Лежал на лужайке я, прозванной счастьем,
И солнце светило мне с жарким участьем,
И был я увенчан лавровым венком,
И мозг обвивал мне душистым он сном —
То грезой над розой, то грезой над маем,
То грезой, что только вот я нескончаем,
Что только для сумерек создан был день,
Что мне умирать не пора, да и лень.
Воистину смерть и могила — пустое,
Коль прямо вам в рот ниспадает жаркое,
С небес, на пурпуровых крыльях зари…
Да грезы-то — мыльные всё пузыри —
Мои перелопались… Вот и лежу я
На терниях свежих, стеня и тоскуя.
Все члены мои ревматизмом громит,
В душе моей — горе, в душе моей — стыд;
С весельем моим и с моим наслажденьем —
Досадою квит я, и квит — сожаленьем.
Мне подали желчи; пропяли стопы,
Меня беспощадно кусали клопы;
Заботы кусали меня наипаче —
Я должен был брать, да и брать без отдачи,
Кривя и умом, и душою моей,
У юношей светских, у старых камей…
Ну, словом, у всех, что богато во граде,
Я, кажется, даже просил христа-ради.
Теперь я устал на тяжелом пути,
Мне ношу хоть в гроб бы, да только б снести.
Прощайте! горё мы, любезные братья,
Сомненья нет, приймем друг друга в объятья.