Как хаос сплошной, в мозгу у меня
Леса, поля и долины;
Из дикой груды встает, наконец,
Подобье стройной картины.
Мне кажется, Годесберг это. — Да
Опять он передо мною.
Опять под липой тенистою я
Сижу пред старой корчмою.
Как сухо в горле — точь в точь проглотил
Закатное солнце. Что же
Вина не несут? Хозяин, живей!
Получше, смотри, подороже!
Течет, течет благодатный сок,
Течет прямиком мне в душу,
И тут же, кстати, в горле моем
Пожар по дороге тушит.
Еще бутылку, хозяин! Я
Рассеянно пил, без почтенья!
За эту дерзость прошу у тебя,
Чудесная влага, прощенья!
Рассеянно пил, затем что взирал
На вид, романтики полный —
На Драхенфельс, что, весь в огне,
Глядится в рейнские волны.
Я слушал песни людей вдали
И звонкое птиц щебетанье, —
Я слушал это и потому
Рассеянно пил, без вниманья.
Теперь я усердно уткнулся в стакан
И взоры сперва вперяю
В вино; а впрочем, порой и так —
Не глядя, сразу глотаю.
Но странная штука! Душа моя
Представилась мне двойною;
Сижу с каким-то несчастным, и он
Вино глотает со мною.
Как бледен он! Как жалок и слаб!
Иссох! Лишь кожа да кости!
С тоскливой насмешкой глядит в лицо
И раздражает до злости.
Чудак уверить хочет меня,
Что вместе слиты мы оба,
Что мы — один, больной человек,
Стоящий уже у гроба;
Что мы не в корчме годесбергской пьем,
А в дальнем сидим Париже,
Что оба мы — больные. «Лжешь,
Ты лжешь, бродяга! Смотри же!
Ты видишь, я свеж лицом и румян,
Поспорю с цветущей розой!
И сильный я! Смотри, берегись!» —
Ответил ему я с угрозой.
Плечами пожав, он сказал: «Дурак!»
Я вспыхнул — и с бешеным жаром
Удары стал наносить двойнику
Без счета, удар за ударом!
Но вещь непонятная; каждый удар,
Что я наношу, ощущаю
На собственном теле: чем больше бью,
Тем сам сильнее страдаю!
В проклятой драке опять у меня
Засохло в горле. И снова
Хочу я крикнуть: «Еще вина!» —
Не в силах сказать ни слова.
Трясет лихорадка. И слышу в бреду
Слова чепухи бестолковой:
«Припарки еще… и микстуру, в день
Три раза по ложке столовой!»