Вотъ занавѣсъ подняли съ шумомъ:
Явился фигляръ на подмосткахъ;
Лицо нарумянено густо,
И пестрый костюмъ его въ блёсткахъ.
Старикъ съ головой посѣдѣвшей!
Достоинъ ты слёзъ — а не смѣху.
Въ могилу глядишь ты — а долженъ
Ломаться толпѣ на потѣху.
И хохотъ ея, этотъ хохотъ,
Надъ близкимъ концомъ человѣка —
Надъ бѣдной его сѣдиною,
Награда печальнаго вѣка!
Всё, — даже и милое сердцу,
Съ лѣтами старикъ забываетъ.
А бѣдный фигляръ — всякимъ вздоромъ
Кряхтя, себѣ мозгъ набиваетъ.
Въ прощальный лишь мигъ приподыметъ
Старикъ одряхлѣвшія руки,
Когда вкругъ него — на колѣняхъ,
Стоятъ его дѣти и внуки.
Безъ устали руки фигляра
Бьютъ въ тактъ пустозвоннымъ куплетамъ.
И сколько усилій — чтобъ вызвать
У зрителей хохотъ при этомъ!
Болятъ твои старыя кости!
И тѣло кривляться устало…
Не прочь ты заплакать пожалуй,
Лишь только бъ толпа хохотала…
Старикъ опускается въ кресло.
— Ага! Это лѣни поблажка!
Въ толпѣ восклицаютъ со смѣхомъ.
Знать любитъ покой старикашка,
И голосомъ слабымъ, беззвучнымъ
Онъ свой монологъ начинаетъ…
Ворчанье кругомъ… Видно роли
Фигляръ хорошенько не знаетъ.
Онъ тише и тише бормочетъ.
Нѣтъ связи въ рѣчахъ и значенья…
И вдругъ, не докончивши слова —
Замолкъ и сидитъ безъ движенья.
Звенитъ колокольчикъ за сценой.
То слышится звонъ погребальный!
Толпа недовольная свищетъ…
То плачъ надъ умершимъ прощальный!..
Душа старика отлетѣла…
И только густыя румяна
Попрежнему лгали; но тщетно!
Никто ужь не вѣрилъ обману.
Какъ надпись на камнѣ могильномъ,
Онѣ на лицѣ — говорили —
Что ложь и притворство удѣломъ
Фигляра несчастнаго были!
Деревъ намалеванныхъ вѣтви —
Не будутъ шумѣть надъ могилой!
И мѣсяцъ напитанный масломъ —
Надъ ней не засвѣтитъ уныло.
Когда старика обступили,
Изъ труппы вдругъ голосъ раздался:
Тотъ честный боецъ — кто съ оружьемъ
На полѣ сраженья остался!
Лавровый вѣнокъ изъ бумаги,
Измятый, засаленный, старый,
Какъ древняя муза — служанка
Кладетъ на сѣдины фигляра.
Снести бѣдняка на кладбище
Носильщиковъ двухъ подрядили…
Никто не смѣялся, — не плакалъ,
Когда его въ землю зарыли…