Гнѣвъ Самсона.
Преслѣдуютъ всюду видѣнія ложа,—
И съ этою жаждой любви безъ границъ,
Стремится онъ въ сѣти коварныхъ блудницъ.
И чѣмъ онъ сильнѣе и духомъ и тѣломъ—
Тѣмъ гибнетъ вѣрнѣе: чѣмъ глубже рѣка,
Тѣмъ болѣе зыбь на волнахъ велика.
Борьба человѣку явилась удѣломъ;
Когда же отъ ужасовъ вѣчной войны,
Онъ жаждетъ забвенья въ объятьяхъ жены—
Тогда начинается втайнѣ другая,
Межъ нимъ и межъ нею, борьба роковая:
Въ разгарѣ лобзаній ведется она,
Губя безпощадно и разумъ и силу,—
И въ каждой женѣ онъ находитъ—Далилу.
Въ объятіяхъ страсти всегда холодна,
Она не знакома съ любовнымъ недугомъ
И въ этомъ, смѣясь, сознается подругамъ.
Ей страшенъ бываетъ ея властелинъ,
Онъ грубъ и беретъ отъ нея наслажденье,
Но дать не умѣетъ его ни одинъ.
Женѣ драгоцѣннѣй, чѣмъ всѣ украшенья—
Побѣда надъ сильнымъ: гдѣ кровь пролита,
Тамъ ярче сіяетъ ея красота.
И та, отъ которой мы жизнь получаемъ,
Чьи первыя ласки намъ кажутся раемъ,
И сердце свое мы кому отдаемъ—
Намъ стала врагомъ въ ослѣпленьѣ своемъ.
Два царства враждебныхъ созиждутся вскорѣ,
И жены, позорно замкнувшись въ Гоморрѣ,
Безумью мужей предоставятъ Содомъ.
И тѣ, и другіе съ тоской и стыдомъ
Сойдутъ, проклиная другъ друга, въ могилу.
О, Господи сильныхъ! Велѣнья Твои,
Свершилъ я, и черпалъ въ безумной любви
Мою, изумлявшаго смертнаго, силу;
О, Боже, Ты съ нею меня разсуди!
Заснувшая мирно на этой груди,
Въ упорствѣ и злобѣ, для насъ не понятной,
Она предавала меня троекратно,
И трижды притворныя слезы лила,
Которыми злобы укрыть не могла,
Сверкавшей во взорѣ холодномъ и лживомъ.
Сердцамъ раздраженнымъ и жалко трусливым
Прощеніе чуждо, чужда доброта,
И ихъ подавляетъ его высота.
И я сокрушавшій колонны, бывало,
Измученъ я духомъ и тѣло устало:
Печали, гнетущей мнѣ душу давно,
Не въ силахъ выдерживать дольше оно!
Все лучшее въ жизни дѣлить со змѣею,
Которая вьется, своей чешуею
Влачася въ грязи и на солнцѣ блестя!
Нечистое сердцемъ, больное дитя!
Себя ослѣпляя, стараться не видѣть,
Не знать,—и кипучаго гнѣва не выдать,
Въ святилищѣ сердца его схороня,
Покуда, какъ тлѣвшая искра огня,
Не вспыхнетъ онъ сразу зловѣщимъ пожаромъ.
Довольно! склоняю главу подъ ударомъ,
И гостемъ желаннымъ здѣсь явится тотъ,
Кто съ вѣстью о смерти къ Самсону придетъ.
Да будетъ, какъ Ты предназначилъ, о, Боже!—
И, молвивъ, спокойно заснулъ онъ на ложѣ,
Покуда, скрывая свое торжество,
Враги не явились, за волосъ его
Платившіе каждый цѣной дорогою.
Его ослѣпивъ; увели за собою
Они, отягченнаго гнетомъ оковъ,
Влачимыхъ съ усильемъ десяткомъ быковъ,
И въ капищѣ бога, къ подножью Дагона
Они привязали слѣпого Самсона,
И дважды на цоколѣ дрогнулъ кумиръ,
И дважды жрецовъ охватило смятенье…
Но вотъ задымились подъ сводомъ куренья!
И шуменъ, и веселъ языческій пиръ.
Вблизи распростертой предъ богомъ телицы,—
Далила въ вѣнцѣ и уборѣ царицы;
И шепчетъ блудница, укоры гоня:
„Онъ слѣпъ и не можетъ увидѣть меня“.
Исполнясь восторгомъ и вы задрожали—
Небесная твердь и пустынный просторъ,
Когда ослѣпленный, безжизненный взоръ,
Преступныя очи со страхомъ встрѣчали.
Когда, напрягая всѣ силы, Самсонъ
Потрясъ основанье гигантскихъ колоннъ,
Подъ сводами храма навѣкъ погребая
Три тысячи павшихъ на мѣстѣ враговъ,
И ихъ алтари, и безсильныхъ боговъ!
О, если бы кара постигла такая
Измѣну, надѣвшую маску любви,
Когда, опьяненные нѣгой лобзаній,
Въ минуты безумныхъ и лживыхъ свиданій
Мы ей открываемъ всѣ тайны свои!