Sombre genie, ô dieu de la misère!
Fils du genièvre et frère de la bière,
Bacchus du Nord, obscur empoisonneur,
Ecoute, ô Gin, un hymne en ton honneur.
Богъ нищеты, народа мрачный геній,
Вакхъ — отравитель сѣверныхъ равнинъ,
Источникъ зла и дикихъ вдохновеній, —
Я въ честь твою слагаю пѣсню, Джинъ!
Прислушайся къ той пѣснѣ раздраженной:
Въ ней каждый звукъ, какъ хохотъ сатаны,
Исторгнутый изъ пасти раскаленной,
Пускай смутитъ земныхъ безумцевъ сны.
Она рѣзка въ своемъ порывѣ дикомъ,
Какъ вопли опьянѣвшихъ дикарей,
Пугавшихъ изступленнымъ крикомъ
Въ густыхъ лѣсахъ метавшихся звѣрей.
Бичь городовъ! Тебя толпа встрѣчала
Въ дни тишины и будничныхъ тревогъ…
Въ зловоньѣ отдаленнаго квартала,
Подъ грязнымъ сводомъ темнаго подвала,
Въ сырыхъ углахъ, гдѣ свилъ гнѣздо порокъ,
Ты властвуешь, бездомной черни богъ!..
На оргіяхъ, гдѣ царствуетъ свобода
Разнузданныхъ и бѣшенныхъ страстей,
И самъ Христосъ не столько Богъ народа,
Какъ ты, духъ тьмы!..
На жизнь дѣтей
Ты съ раннихъ поръ кладешь клеймо разврата,
Ты учишь проклинать, что людямъ было свято…
Сѣдой старикъ на твой призывъ идетъ
И — падаетъ безъ силы въ первой лужѣ,
И женщина, забывъ о зимней стужѣ,
Послѣднюю рубашку продаетъ
И — пьетъ, и пьетъ…
— Эй, Джину намъ! Джинъ наше наслажденье…
Все предъ глазами ходитъ ходуномъ:
Одинъ глотокъ — и міръ самозабвенья
Намъ открывается безумнымъ, тяжкимъ сномъ.
Одинъ глотокъ — и въ темной влагѣ Джина
Забудется гнетущая тоска…
Прочь со стола всѣ дорогія вина:
Онѣ не по карману бѣдняка.
Вино — вода. Имъ грѣетъ только тѣло
Больной и истощенный сибаритъ…
Пусть на пирахъ изъ винныхъ бочекъ смѣло
Сокъ виноградный льется и бѣжитъ
Въ дни отдыха и полнаго бездѣлья,
При звукахъ игръ и шумнаго веселья —
Мы тянемъ Джинъ — у стойки кабака…
Въ насъ нѣтъ страстей, мы пасмурны, какъ воры,
И женщины, насъ любящей, рука
Намъ не нужна для счастья и опоры.
Въ насъ сердце спитъ… Не кровь течетъ въ насъ — Джинъ…
Привѣтъ тебѣ нашъ грозный властелинъ!…
Безуміе со взглядомъ воспаленнымъ
По погребкамъ, харчевнямъ отдаленнымъ,
Намъ днемъ и ночью двери открывай,
А ты, ты, Смерть, стаканы подавай
Съ своимъ напиткомъ отравленнымъ!
И смерть идетъ на этотъ дикій зовъ,
На этотъ вопль походкой величавой —
И, какъ быковъ,
Разитъ людей рукой своей костлявой
На улицахъ, у входа кабаковъ…
Нѣтъ, никогда гнилая лихорадка,
Тифъ разъѣдающій, восточная чума,
Зловѣщая, какъ смерть сама,
Не упивались гибелью такъ сладко,
Какъ этотъ бичь угрюмой нищеты…
Желтѣетъ тѣло, пасмурно и тупо
Глядятъ глаза, безсмысленны черты,
Движенія — полуживаго трупа…
Лишаясь силъ, съ склоненной головой,
Горячкою безумія палимый,
Безъ словъ, лежитъ бѣднякъ на мостовой,
А смерти призракъ злой, неумолимый
Ужъ сторожитъ его тревожный сонъ…
И, потерявъ сознанье, гибнетъ онъ
На улицѣ, подъ дышломъ экипажа,
Въ движеніи народныхъ площадей,
Подъ сильными ногами лошадей,
Бросается изъ пятаго этажа,
Съ крутыхъ мостовъ на дно глубокихъ рѣкъ,
Стрѣляется, забвенья въ петлѣ ищетъ…
Вездѣ, вездѣ, безумный человѣкъ,
Смерть за тобой, какъ властелинъ твой, рыщетъ.
И даже матери, въ рукахъ держа дѣтей,
Шатаются при тускломъ лунномъ свѣтѣ,
И на глазахъ у пьяныхъ матерей
О камни разбиваются ихъ дѣти…