Ужасный холод. Ветер злится.
Совсем стемнело. Снег идёт.
Замолкла шумная столица,
встречая дома Новый Год.
Одна, печальный взор бросая,
по опустевшей мостовой
шла тихо девочка босая
и с непокрытой головой.
Ей мать дала свои сапожки,
но их она не сберегла;
не по ноге они для крошки,
и мало было в них тепла.
И потеряла их малютка,
спасаясь бегством. Позади
сердитый кучер крикнул: — «Нутка!
посторонись, поди, поди!»
Одна из туфель отыскалась,
другая и теперь в плену:
из ручек девочки досталась
мальчишке, злому шалуну.
Её отнявши, за метелью
исчезнул он и стал кричать:
— «Башмак твой будет колыбелью,
я буду куклу в нём качать!»
Никто не слышал вопля крошки,
никто помочь ей не хотел,
как у неё озябли ножки,
и как под ними снег хрустел!
В переднике худом и старом
лежали спички. Чуть дыша,
она брела, своим товаром
не заработав ни гроша.
День целый не было продажи.
И тёмный вечер наступил,
а у малютки бедной даже
никто ни спички не купил.
И хлопья снежные крутились
над шейкой беленькой, худой, —
и мысли в голове толпились:
как дома справиться с бедой?
Дрожа от холода и стужи,
она мечтала и о том,
как блещут окна! Как снаружи
хорош и светел каждый дом.
Как ароматно пахнет уткой
и гу́сем жареным! Зачем
я нищей родилась малюткой
и гу́ся вкусного не ем?
Печально девочка присела
пред барским домом у крыльца,
идти домой она не смела,
боясь сердитого отца.
За неудачную торговлю
её наверно он прибьёт, —
и что ей дома? Через кровлю
там видно небо, дождик льёт.
В окошках тряпки и солома,
и печь не топлена давно.
От холода что здесь, что дома
она умрёт. Ей всё равно!
Она дрожала робкой птичкой
и собиралась умереть,
не смея даже серной спичкой
себе ручонки отогреть.
Но, наконец, решилась. Ярко
огонь от спички засверкал,
какой он тёплый! Как он жарко
её ручонки приласкал!
Малютка радостно смотрела
на это чудо. Вдруг оно
исчезло: спичка догорела,
и снова сделалось темно.
Другая спичка засветилась…
Малютка робко смотрит вдаль:
стена у дома расступилась,
прозрачна стала, как хрусталь.
Всё видно крошке. На богатом
столе огромный гусь лежит
и, обдавая ароматом,
встаёт и к девочке бежит.
Он весь из жира, весь из масла,
поймать его не мудрено…
Но спичка, вспыхнула — погасла,
и снова сделалось темно.
И третья спичка засветилась
в руках малютки. Перед ней
большая ёлка очутилась,
на елке — тысячи огней.
Игрушки, разные картинки
сверкают золотом одним,
и ручки бедной сиротинки
уж протянулись робко к ним.
Вот будет к празднику обнова!
Хотелось куклы ей давно,
но догорела спичка. Снова
пустынно, холодно, темно.
Лишь небо зимнее горело,
мильоном звёздочек блестя.
На них задумчиво смотрело
закоченевшее дитя.
Одна звезда упала… «Боже! —
ребенок думал: — в этот час
ты душу взял к себе; но кто же
с блестящей звёздочкой угас?
Быть может бабушка слепая?
Она больна, слаба, хила.
Вчера на исповедь попа я
к старушке доброй привела»…
И спичка ярко засветилась,
и пред ребёнком вся в лучах,
старушка бабушка явилась,
и свет сиял в её очах.
Малютка руки протянула
к старушке с тихою мольбой:
— «Боюсь, чтоб ты не обманула,
возьми меня, возьми с собой!»
Вдруг вспыхнули все спички разом.
Светлее сделалось, чем днём,
и озарилась, словно газом,
старушка радужным огнём.
Она величием блистала
малютку на руки взяла,
и в небесах она предстала,
где нет ни горя, нет ни зла.
И Новый Год настал. Малютку
нашли замёрзшей у стены.
Все спички, сложенные в грудку
у ней уж были сожжены.
Её жалели все сначала,
не зная, в простоте души,
как Новый Год она встречала,
как грёзы были хороши!
Л. Н. Трефолев.