2.
Онъ въ лѣсъ бѣжитъ, гдѣ въ сумракѣ дубовъ
Шуршатъ листы сухіе подъ ногами.
Чего онъ ждетъ? Не звука ли шаговъ?
И, слышу, плачетъ тихими слезами.
«Проходитъ все!» Шурша ему скажи
О, блеклый листъ, объ этомъ въ утѣшенье!
Путь кроткой смерти духу укажи,
Шепни ему, что въ ней его—спасенье.
Грусть тихая въ долинѣ разлилась,
Луна взошла на праздникѣ прощальномъ,
И льнутъ лучи сребристые, струясь,
Къ останкамъ лѣта—мертвенно печальнымъ.
Но какъ слаба увядшая листва!
И лунный лучъ сдержать она не въ силахъ:
Дрожитъ подъ нимъ и падаетъ мертва
Она во прахъ съ нагихъ вѣтвей унылыхъ.
Съ улыбкой горькой, блѣденъ, одинокъ,
Глядитъ безумецъ въ небо молчаливо.
Его задѣть боится вѣтерокъ,
И лунный лучъ бѣжитъ передъ нимъ пугливо,
Такъ тонетъ онъ—безумья дикій взглядъ
Въ томъ ясномъ, ровномъ, неизмѣнномъ мирѣ,
Съ какимъ текутъ созвѣздія въ эѳирѣ.
Печальнѣе есть зрѣлище наврядъ.
За что навѣкъ безумья грозной тьмою
Пути его ты омрачаешь, рокъ?
Чѣмъ согрѣшилъ несчастный, что тобою
Былъ изъ души его исторгнутъ Богъ?