Не полная луна, а новолунія
заставляютъ меня томиться.
И снова день въ томительномъ іюнѣ,
Воскресшій день съ воскресшею луной.
Въ нѣмые дни безсвязныхъ новолуній
Томлюся я тревогою больной,
Мнѣ чуждо все, что звало наканунѣ,
Какъ призракъ, ночь летаетъ надо мной
И, властная, напѣвами заклятій
Зоветъ меня для мерзостныхъ объятій.
И чуть лучи погаснутъ вдалекѣ,
Едва луна откинутымъ обрѣзкомъ
Мелькнетъ межъ звѣздъ, — въ мистической тоскѣ
Любуюсь я неодолимымъ блескомъ,
Покинувъ домъ, спускаюся къ рѣкѣ,
Ищу свой путь по страннымъ арабескамъ,
Начертаннымъ листвою на землѣ,
Иду, иду — и не собьюсь во мглѣ.
И образы слетаются изъ дали,
И новый міръ виднѣется яснѣй,
Туманный міръ тускнѣющихъ эмалей,
Міръ контуровъ и спутанныхъ тѣней.
И въ этотъ міръ беззвучныхъ вакханалій
Вхожу я самъ — и тамъ встрѣчаюсь съ ней,
Съ моей мечтой, съ безжалостной царицей,
Таинственной, какъ стоны подъ гробницей.
Ея глаза — закрытые цвѣты,
Ея уста — что̀ губы сонныхъ ламій,
И грудь ея — невнятной красоты,
И странный блескъ играетъ волосами.
Какъ тайный склепъ, навѣсы темноты
Безжизненно спускаются надъ нами,
И какъ напѣвъ далекихъ похоронъ,
Ея мольба, ея отвѣтный стонъ.
О, страшный мигъ невыразимой страсти,
Холодный ядъ впивающихся губъ
И смутный звонъ колеблимыхъ запястій!
Но тамъ, въ горахъ, съ уступа на уступъ
Идетъ заря — и нѣтъ у ночи власти
Кругомъ свѣтло, въ моихъ объятьяхъ трупъ…
Отпрянувши, смотрю въ безумной дрожи,
Какъ синева расходится по кожѣ.
И я бѣгу, и долженъ я бѣжать;
Помѣшаннымъ я дохожу до сада.
Блѣдна рѣки подернутая гладь,
Но ждутъ цвѣты и носится прохлада.
Какая тишь! какая благодать!
Моя душа зарей дышать такъ рада —
Свой ѳиміамъ, я строфы ей несу,
И какъ свѣтлякъ, пью раннюю росу.
1895.