Поле, утреннимъ туманомъ,
Всё покрытое, лежитъ.
А въ туманѣ, надъ курганомъ,
Словно деревцо стоитъ
Молодица-молодая,
Что-то къ сердцу прижимая,
И съ туманомъ говоритъ:
„Что меня ты не задавишь,
Что не скроешь подъ землёй;
Что мнѣ вѣку не убавишь, —
Не убавишь доли злой?
Или нѣтъ, голубчикъ мой,
Не дави, — а только въ полѣ
Спрячь, чтобъ люди не нашли;
Чтобъ моей несчастной доли
Знать и видѣть не могли.
„Не одна, не сирота я:
Мать съ отцомъ ещё живутъ,
И ешё, туманъ, мой братецъ,
Есть сыночекъ: вотъ онъ тутъ…
Ты, дитя моё родное,
Некрещёное дитя!
Въ часъ недобрый, на невзгоду,
Горемычнаго тебя
Окрестятъ чужіе люди;
А твоя родяая мать,
Можетъ быть и не узнаетъ,
Какъ сыночка будутъ зватъ.
Ахъ! вѣдь я была богата…
Не вини ты мать свою!
Стану Богу я молиться,
Много горькихъ слёзъ пролью —
Съ неба выплачу я долю,
И къ тебѣ её пошлю!“
И пошла она полемъ, рыдая,
Укрываясь въ туманѣ, пошла;
И тихонько, сквозь слёзы запѣла —
Про вдову эта пѣсня была:
Какъ вдова на Дунай выходила,
Какъ въ Дунаѣ дѣтей схоронила…
„Во чисто́мъ-полѣ могила,
„Къ той могилѣ приходила
„Молода́ вдова гулять, —
„Злаго зелья поискать.
„Злаго зелья не нашла,
„Двухъ сыночковъ принесла.
„Въ китаечку повила —
„На Дунай рѣку пошла.
„Тихій, тихій мой Дунай,
„Моихъ дѣтокъ забавляй.
„Ты песочекъ золотой,
„Подъ собою ихъ укрой.
„Накорми моихъ дѣтей,
„Искупай ихъ и повей.
Былъ старикъ, была старушка.
Съ давнихъ поръ они вдвоёмъ
Надъ прудомъ за рощей жили,
Въ хуторочкѣ небольшомъ.
И, бывало, всюду вмѣстѣ,
Словно парочка ребятъ.
Подружились съ малолѣтства,
Какъ пасли ещё ягнятъ;
А потомъ себѣ женились,
И хозяйничать пошли:
Хуторъ, мельницу, садочекъ
Понемножку завели.
Было пчёлъ у нихъ не мало,
И во всемъ порядокъ былъ;
Только дѣточками бѣдныхъ
Ихъ Господь не наградилъ.
А ужь смерть-то за спиною,
Косу точитъ ужь свою.
Кто жь ихъ cтаростъ приголубитъ?
Кто имъ будетъ за семью?
Кто схоронитъ, кто поплачетъ,
Кто помянетъ ихъ добромъ?
Распорядится, какъ должно,
Всѣмъ, что нажито трудомъ.
Тяжело въ некрытой хатѣ,
Малыхъ пестовать дѣтей;
Но состарѣться въ довольствѣ,
Да бездѣтнымъ, — тяжелѣй!
Тяжелѣй между чужими
Одиноко умирать,
Въ посмѣянье, на растрату
Всё добро имъ покидать!
Въ воскресенье разъ сидѣли
Старички мои рядкомъ,
Въ чистыхъ, бѣленькихъ сорочкахъ,
На скамьѣ, предъ хуторкомъ.
Небо радостно сіяло,
Тучекъ не было на нёмъ.
И спала далёко въ сердцѣ,
Грусть, какъ звѣрь въ лѣсу глухомъ.
Что жь въ раю такомъ печалитъ
Стариковъ? Какое зло?
Горе старое, быть можетъ,
Снова въ хату къ нимъ пришло?
Или въ сердцѣ шевельвулось —
Что подавлено вчера?
Или новая невзгода
Повстрѣчалась имъ съ утра?
Я не знаю, что тоскуютъ
Старики, что ихъ гнетётъ:
Собрались быть можетъ къ Богу.
Кто же въ дальнюю дорогу
Имъ лошадокъ запряжётъ?
„Настя! кто насъ похоронитъ?
— Знаетъ Богъ… Спроси Его.
Я ужь думала не мало,
Да такъ горько, горько стало.
Много есть у насъ всего, —
А кому мы накопили?
Одинёшеньки съ тобой
Мы состарѣлись…
— Постой!
Мнѣ сдаётся, кто-то плачетъ
У воротъ… Никакъ дитя!
Вотъ опять… пойдёмъ скорѣе…
Что? — Не правду молвилъ я?
Поднялись, бѣжать пустились;
Прибѣгаютъ къ воротамъ,
И какъ вкопаные стали,
Увидавъ ребёнка тамъ.
Передъ самымъ перелазомъ
Свиткой новенькой покрытъ,
И легко, легко повитъ,
Онъ лежалъ. Знать повивала
Мать своей рукой его…
И хоть лѣто, всё же свитку
Положила на него.
И давились, и молились
Старики мои… У нихъ
Сердце выпрыгнуть хотѣло.
А ребёночекъ притихъ.
Не кричалъ ужь и не плакалъ,
Улыбаясь лишь глядѣлъ.
И ручонками, казалось,
Стариковъ достать хотѣлъ,
„Вотъ и доля, вотъ и счастье!
Видишь, какъ я угадалъ!
Не одни теперь мы, Настя —
И сыночка Богъ послалъ!
Пеленай его да въ хату…
Ишь какъ смотритъ: молодцомъ!
Ну! скорѣй за кумовьями
Въ городъ я пущусь верхомъ“.
Чудно право, какъ посмотришь,
Бѣлый свѣтъ нашъ сотворёнъ!
Этотъ сына проклинаетъ
И изъ дому гонитъ вонъ.
Тѣ, съ молитвой и слезами,
Передъ образомъ святымъ,
Ставятъ свѣчку, добыту́ю
На копѣйку трудовую,
Чтобъ Господь далъ дѣтокъ имъ!
Вотъ ребёнка окрестили,
Маркомъ на́звали его.
Кумовьёвъ три пары было,
На крестинахъ у него.
Маркъ ростётъ. Его лелѣютъ,
Холятъ, нѣжатъ, берегутъ.
Что и дѣлать съ нимъ не знаютъ,
Положить гдѣ — не найдутъ.
Даже дойная корова
Въ страшной роскоши живётъ.
Маркъ ростётъ, проходитъ годъ.
И въ работницы, на хуторъ,
Наниматься разъ пришла,
Молодица-молодая,
Черноброва и бѣла.
„Не взять ли Настенька? —
— Пожалуй.
Возьмёмъ, Трохимушка. Хотя
И подросло теперь дитя,
А всё жь заботы съ нимъ не мало.
Мы стары, хилы, захворать
Мы оба можемъ. — Надо взять.
„И у меня ужь силъ-то мало!
Пожить и мнѣ-таки пришлось…
Ну что жь? какую бы желала
Отъ насъ ты плату? — въ годъ небось?
Иль въ мѣсяцъ, что ли? — Какъ хотите.
Вы лучше сами положите.
„Э! нѣтъ! Святое дѣло трудъ,
И счётъ, голубка, нуженъ тутъ.
Кто не считаетъ, у того
Весь вѣкъ не будетъ ничего.
А развѣ такъ утовориться:
Ты поживи, да насъ узнай;
И намъ къ себѣ привывнуть дай;
А тамъ и станемъ ужь рядиться.
Ну, что же, дочка, по рукамъ?
Идётъ! —Такъ просимъ въ хату къ намъ.
Дѣло слажено; довольна
Молодица, весела,
Точно съ панонъ породнилась
Иль деревню нажила.
Всё трудится, всё хлопочетъ,
Ввечеру и на зарѣ,
То скребётъ и моетъ въ хатѣ,
То съ скотинкой на дворѣ.
А ребёнка какъ лелѣетъ!
Лучше матери родной,
Въ праздникъ, въ будни головёнку
Моетъ тёпленькой водой.
Мальчикъ въ чистенькой рубашкѣ
Щеголяетъ каждый день.
Передъ нимъ молодкѣ нашей
И плясать и пѣть не лѣнь.
Научилась и тележки
Вырѣзать она ему.
А ужь въ праздникъ съ рукъ не спуститъ,
Не уступитъ никому.
Старики не надивятся,
Бога всё благодарятъ,
Что послалъ имъ на подмогу
Не работницу, а кладъ;
А не знаютъ, что проводить
Ночи цѣлыя безъ сна,
Злую долю проклиная,
Горемычная она!
И никто того не знаетъ…
Развѣ Маркъ… но для него
Не понятно — отчего
Такъ надъ нимъ она рыдаетъ
И цалуетъ такъ его!
Въ хлопота́хъ сама нерѣдко
Не доѣстъ и не допьётъ,
А малютку не забудетъ,
Покормить его придётъ!
Ахъ! не знаетъ Маркъ, что ночью
Какъ застонетъ онъ подъ часъ,
И она съ постели вскочетъ,
И съ него не сводитъ глазъ…
Покачаетъ и прикроетъ,
И молитву сотворитъ.
Каждый вздохъ младенца слышитъ,
Хоть въ другомъ покоѣ спитъ.
Раннимъ утромъ, чуть проснувшись,
Мальчикъ тянется.скорѣй
Къ неусыпной, доброй Ганнѣ,
И лепечетъ „мама“ ей…
Такъ идётъ, за годомъ годъ.
Маркъ и крѣпнетъ и ростётъ.
Съ тѣхъ поръ не мало лѣтъ минуло,
Воды не мало утекло,
На хуторъ горе завернуло,
И слёзъ не мало принесло.
Не стало тамъ бабуси Насти,
Чуть не отправился во слѣдъ
За нею, съ горя, старый дѣдъ.
Промчалось страшное несчастье
Подобно вихрю — и потомъ
Опять заснуло крѣпкимъ сномъ.
И изъ-за лѣсу благодать,
Вернулась въ хуторъ — отдыхать.
Маркъ давно ужь чумакуетъ,
И осеннею порой
Дома вовсе не ночуетъ.
„Время сватать! самъ съ собой
Разсуждаетъ старый дѣдъ. —
У кого бы? На совѣтъ
Ганну надобно позвать.
А она не прочь заслать
Сватовъ къ царскимъ, дочерямъ.
„Спросимъ Марка. Скажетъ самъ.
— Ладно, спросимъ. И потомъ
Тотчасъ сватовъ позовёмъ.
Разспроcили. Согласились.
И спровадилъ въ тотъ же мигъ
Къ сватамъ Марка нашъ старикъ.
Скоро сваты воротились,
Рушники и хлѣбъ святой
Принесли они съ собой.
Марку высватали кралю,
Да такую, что не знали,
Какъ объ ней и разсказать.
Хоть бы гетману подъ стать.
И въ жупанѣ, словно панна!
Радъ Трохимъ и рада Ганна.
„Ну, спасибо, мододцы!
„Такъ сведёмъ же мы концы:
„Надо тутъ же порѣшить
„Гдѣ и скоро-ль свадьбѣ быть.
„Да еще“ — промолвилъ дѣдъ —
„Кто же матерью у насъ
„Будетъ… Насти бѣдной нѣтъ
„Нѣтъ ея! не дождалась…
По лицу у сѣдаго Трохима
Покатилися слёзы рѣкой;
А межь тѣмъ у дверей недвижима,
За косякъ ухватившись рукой,
Какъ убитая, Ганна стояла;
Въ хатѣ стихло… рѣчей не слыхать.
И работница только шептала
„Кто же матерью будетъ?.. гдѣ мать?“
Каравай мѣсить, на хуторъ,
Молодицъ гурьба сошлась.
Старый дѣдъ развеселился
И пустился съ ними въ плясъ;
Такъ и топаетъ, и скачетъ,
И ногами дворъ метётъ;
И прохожихъ, и проѣзжихъ
Всѣхъ во дворъ къ себѣ зовётъ.
Варенухой угощаетъ,
И на свадьбу проситъ всѣхъ.
На дворѣ и въ хатѣ слы́шны
Пѣсни, говоръ, шумъ и смѣхъ.
Старый мечется, хоть ноги
Измѣняютъ ужь совсѣмъ;
А изъ погреба, за бочкой
Бочку катятъ между тѣмъ.
Напекли и наварили
Много всякаго добра;
И скребутъ и выметаютъ
Всюду съ самаго утра.
Только всё чужіе люди…
Что жь работница не тамъ?
Въ Кіевъ Ганна поклониться
Побрела къ святымъ мощамъ.
Не пускалъ старикъ; и плакалъ
Маркъ, прося, чтобы за мать
У него она на свадьбѣ
Оставалась. Удержать
Не могли однакожь Ганны.
— Нѣтъ ужь, Маркъ. Пусти меня.
Мнѣ за мать сидѣть не ладно…
Богачи твоя родня,
Я работница… Пожалуй
Осмѣютъ тебя, какъ разъ.
Помоги вамъ Богъ. Молиться
Лучше я пойду за васъ. —
Если примите, оттуда
Къ вамъ опять я ворочусь.
И покуда силы хватитъ,
Въ вашей хатѣ потружусь.
И ему благословенье
Сь сердцемъ искреннимъ дала.
И заплакала… и тихо
Изъ воротъ она пошла.
Пиръ на хуторѣ въ разгарѣ.
Не смолкаетъ шумъ и гамъ,
Достаётся музыкантамъ,
Достаётся каблукамъ.
Варенухой лавки моютъ.
А межь тѣмъ, свой дальній путь
Ужь работница кончаетъ.
Не успѣла отдохнуть
И къ хозяйкѣ, гдѣ пристала
Нанялась ужь поскорѣй —
И таскаетъ воду ей.
На пути деньжонки вышли,
Надо что-нибудь скопить,
Чтобъ Варварѣ преподобной
Хоть молебенъ отслужить.
Работаетъ, воду носитъ,
Накопила семь рублей.
Марку шапочку купила,
У святыхъ она мощей,
Голова чтобъ не болѣла…
Для жены его потомъ
Отъ Варвары преподобной
Запаслася перстенькомъ.
И святымъ всѣмъ поклонившись,
Побрела опять домой.
Воротилась. Маркъ встрѣчаетъ —
У воротъ её, съ женой
Входятъ въ хату, и сажаютъ
Нашу странницу за столъ.
Накормили, и про Кіевъ
Разговоръ у нихъ пошёлъ.
Отдохнуть, ей Катерина
Постлала сама постель.
— Что они меня такъ любятъ!
О мой Боже! Неужель —
Обо всёмъ они узнали…
Догадалися кто я?..
Нѣтъ, а добрыми родились!..
И изъ глазъ у ней катились
Слёзы, слёзы въ три ручья!
Рѣка ужь трижды замерзала —
И трижды уносились льдины;
И въ дальній Кіевъ провожала
Ужь трижды Ганну Катерина, —
Какъ мать родную провожала.
Въ четвёртый разъ далеко съ нею
Прошлася полемъ, до кургана,
И всё просила, чтобъ скорѣе
На хуторъ возвращалась Ганна.
Какъ бы безъ матери — уныло
У нихъ въ семьѣ безъ Ганны было.
Послѣ Троицы однажды,
Въ воскресенье, дѣдъ Трохимъ
На дворѣ сидѣлъ, у хаты;
И съ собакой передъ нимъ
Внукъ игралъ, а внучка юбку
Катеринину нашла,
И въ неё одѣвшись, важно,
Тихо въ гости къ дѣду шла.
Засмѣялся старый, внучку
Рядомъ сѣсть онъ пригласилъ.
Будто вправду молодицу,
И потомъ её спросилъ:
„А куда ты хлѣбъ дѣвала? —
„Можетъ, отнялъ кто въ лѣсу?
„Иль испечь его забыла?
„Такъ вотъ я тебя, лису.
А работница въ ворота
Входитъ въ этотъ самый мигъ.
Ей съ внучатами навстрѣчу
Живо бросился старикъ.
— Гдѣ же Маркъ? спросила Ганна.
Видно всё въ дорогѣ?
— Да.
— Охъ! насилу я, насилу
Дотащилась къ вамъ сюда.
Умирать-то не хотѣлось,
Мнѣ въ далёкой сторонѣ.
Хоть бы Маркъ сворѣй вернулся.
Что-то больно тяжко мнѣ.
И гостинцы изъ лукошка
Вынимаетъ для ребятъ:
Ввучкѣ старшенькой Оришѣ
Крестикъ, бусы и дукатъ;
Въ золотой, изъ фо́льги, ризѣ,
Образочекъ тоже ей;
И для Карпа есть игрушки:
Два коня и соловей.
Катеринѣ съ богомолья
Ужь четвёртый разъ съ собой
Перстенёкъ она приноситъ
Отъ Варвары, отъ святой.
Вотъ три свѣчки изъ святаго
Воску, дѣду отдала.
А себѣ и Марку нынче
Ничего не принесла:
Денегъ больше не хватило,
А работать нѣту силы.
— Да! вѣдь бубличка кусочекъ
У меня есть гдѣ-то тамъ…
Отыскала; и внучатамъ
Раздѣлила пополамъ.
Въ хатѣ тотчасъ ей умыла
Ноги, Маркова жена.
Принесла потомъ ей полдникъ,
Но не ѣстъ, не пьётъ она.
— Катерина! Послѣзавтра
Воскресенью надо быть.
Хоть бы вынуть часть за здравье,
Да молебенъ отслужить
Чудотворцу Николаю.
Что-то Маркъ у насъ пропалъ…
Какъ бы гдѣ-нибудь въ дорогѣ,
Бѣдный, онъ не захворалъ.
И катились тихо слёзы
Изъ потухшихъ, старыхъ глазъ.
Изнурённая, насилу
Съ мѣста Ганна поднялась.
— Охъ, не та ужь, Катерина,
Стала я. Хила, стара,
На ногахъ едва держуся, —
На покой мнѣ, знать, пора.
Хоть въ теплѣ, а тяжко, Катря,
Умирать въ дому чужомъ.
Захворала крѣпко Ганна.
Посыдали за попомъ
И соборовали масломъ,
Но не стало легче ей.
Катерина не спускала
Съ умирающей очей.
День и ночь надъ ней сидѣла,
Грустно голову склонивъ.
Дѣдъ бродилъ всё по надворью,
И унылъ и молчаливъ.
По ночамъ надъ хатой слышенъ
Былъ зловѣщій крикъ совы.
Съ каждымъ часомъ становилось
Ганнѣ хуже. Головы
Ужь она не подымала,
И не ѣла ничего.
Толъко Марка вспоминала…
— Катря! охъ, когда бъ я знала,
Что увижу я его…
Я еще бы подождала…
Беззаботно съ чумаками
Степью Маркъ себѣ идётъ.
Не спѣшитъ онъ, распѣваеть,
И воловъ въ степи пасётъ.
Онъ сукна везётъ въ гостинецъ
Дорогаго два куска
Для жены; и поясъ алый
Для Трохима старика;
Парчевой очипокъ Ганнѣ,
Да ещё купилъ онъ ей
Съ расписной каймой платочекъ;
А для маленькихъ дѣтей
Черевички, винограду, —
Всѣмъ же вмѣстѣ — изъ Царьграду
Въ бочкѣ красное вино;
И икры не мало съ Дону
У него запасено.
Онъ идётъ да распѣваетъ,
А что дома ждётъ — не знаетъ.
Дотащился понемногу —
Вотъ и дома онъ опять.
Помолившись прежде Богу,
Сталъ ворота отворять.
— Катря, Катря!
Иль не слышишь?
Воротился Маркъ. Иди
Поскорѣй ему на встрѣчу,
Да сюда его веди.
— Слава Господу! Дождаться
Грѣшной мнѣ сподобилъ Онъ....
И читала Ганна тихо
„Отче нашъ“, какъ бы сквозь сонъ.
На дворѣ ярмо снимаетъ
Расписное дѣдъ съ воловъ.
Вышла къ мужу Катерина,
На него глядитъ безъ словъ.
— Катря! Гдѣ же наша Ганна?
Что нейдётъ ко мнѣ сюда?
Ужь, помилуй Богъ, жива ли,
Не случилась ли бѣда?
— Нѣтъ! А крѣпко захворала....
Ужь давно она лежитъ,
Всё тебя зовётъ.... Когда же
Маркъ вернётся? говоритъ.
Поскорѣй пойдёмъ, а батько
За волами приглядитъ.
Входятъ въ хату. Маркъ не смѣетъ
Перейти черезъ порогъ,
— Слава Богу! шепчетъ Ганна.
Не пугайся Маркъ, дружокъ.
Подойди; а ты, Катруся,
Выйдь изъ хаты, и вдвоёмъ
Съ нимъ оставь насъ. Нужно Марка
Распросить мнѣ кой-о-чёмъ.
Вонъ выходитъ Катерина.
Маркъ нагнулся надъ больной.
— Маркъ, голубчикъ! подивися,
Посмотри ты, что со мной!
Видишь, я какая стала?..
Вся измучилась, больна…
Не работница, не Ганна
Я…
И стихла вдругъ она.
Маркъ и плакалъ, и дивился,
И стоялъ не шевелясь.
Вдругъ глаза она открыла,
И слезами залилась.
— Не вини меня! казнилась
Я весь вѣкъ въ чужой избѣ.
Не вини меня, сыночекъ, —
А прости: я мать тебѣ.
Земля какъ будто разступилась,
Подъ бѣднымъ Маркомъ въ этотъ мигъ
Онъ съ воплемъ къ матери приникъ…
Но сердце матери не билось.