Жрецами Са́иса, въ Египтѣ, взятъ въ ученье
Былъ пылкій юноша, алкавшій просвѣщенья.
Могучей мыслію онъ быстро обнялъ кругъ
Хранимыхъ мудростью таинственныхъ наукъ;
Но смѣлый духъ его рвался къ познаньямъ новымъ.
Наставникъ-жрецъ вотще старался кроткимъ словомъ
Въ душѣ ученика смирять мятежный пылъ.
„Скажи мнѣ, что мое“, пришелецъ говорилъ:
„Когда не все мое? Гдѣ знанью грань положимъ?
Иль самой Истиной, какъ наслажденьемъ, можемъ
Лишь въ разныхъ степеняхъ и порознь обладать?
Ее ль, единую, дробить и раздѣлять?
Одинъ лишь звукъ убавь въ гармоніи чудесной!
Одинъ лишь цвѣтъ возьми изъ радуги небесной!
Что́ значитъ звукъ одинъ и что́ единый цвѣтъ?
Но нѣтъ гармоніи, и радуги ужь нѣтъ!“
Однажды, говоря о таинствахъ вселенной,
Наставникъ съ юношей къ ротондѣ отдаленной
Пришли, гдѣ полотномъ закрытый истуканъ
До свода высился, какъ грозный великанъ.
Дивяся, юноша подходитъ къ изваянью.
„Чей образъ кроется подъ этой плотной тканью?“
Спросилъ онъ. — „Истины подъ ней таится ликъ“,
Отвѣтилъ спутникъ. — „Какъ!“ воскликнулъ ученикъ:
„Лишь Истины ищу, по ней одной тоскую,
А отъ меня ее сокрыли вы, святую!“
„То воля божества!“ промолвилъ жрецъ въ отвѣтъ:
„Завѣсы не коснись (таковъ его завѣтъ),
Пока съ себя само ея не совлеку я!
Кто жь, сокровенное преступно испытуя,
Подниметъ мой покровъ, тому присуждено…“ —
„Что?“ — „Истину узрѣть.“ — „Значенье словъ темно́;
Въ нихъ смыслъ таинственный. Запретнаго покрова
Не поднималъ ты?“ — „Нѣтъ! и искушенья злова
Не вѣдалъ умъ.“ — „Дивлюсь! О, еслибъ точно я
Былъ имъ лишь отдѣленъ отъ цѣли бытія —
Отъ Истины!..“ — „Мой сынъ!“ прервалъ его сурово
Наставникъ: „преступить божественное слово
Не трудно. Долго ли завѣсу приподнять?
Но каково душѣ себя преступной знать?“
Изъ храма юноша, печальный и угрюмой
Пришелъ домой. Душа одной тревожной думой
Была полна, и сонъ отъ глазъ его бѣжалъ.
Въ жару метался онъ на ложѣ и стеналъ.
Ужь было за полночь, какъ шаткими стопами
Пошелъ ко храму онъ. Цѣпляяся руками
За камни, на окно вскарабкался; съ окна
Спустился въ темный храмъ, и вотъ — предъ нимъ она,
Ротонда дивная, гдѣ цѣль его исканья.
Повсюду мертвое, могильное молчанье;
Порой лишь смутный гулъ изъ склеповъ отвѣчалъ
На робкіе шаги. Повсюду мракъ лежалъ,
И только блѣдное сребристое мерцанье
Лила изъ купола луна на изваянье,
Въ покровъ одѣтое… И, словно богъ живой,
Казалось, истуканъ качаетъ головой,
Казалось, движутся края одежды бѣлой.
И къ богу юношу приблизилъ шагъ несмѣлой,
И косная рука ужь поднята была;
Но кровь пылала въ немъ, и капалъ потъ съ чела,
И вспять его влекла незримая десница.
„Безумецъ! что́ творишь? куда твой духъ стремится?
Тебѣ ли, бренному, безсмертное пытать?“
Взывалъ гласъ совѣсти. „Ты хочешь приподнять
Завѣсу, а забылъ завѣщанное слово:
До срока не коснись запретнаго покрова!“
Но для чего жь завѣтъ божественный гласитъ:
Кто приподниметъ ткань, тотъ Истину узритъ?
„О, что́ бы ни было, я вскрою покрывало!
Увижу!“ вскрикнулъ онъ. — „Увижу!“ прокричало
И эхо громкое изъ сумрачныхъ угловъ…
И дерзкою рукой онъ приподнялъ покровъ.
Что жь увидалъ онъ тамъ?.. У ногъ Изиды, въ храмѣ,
Поу́тру, недвижимъ, онъ поднятъ былъ жрецами.
И что́ онъ увидалъ? и что́ постигнулъ онъ?
Вопросы слышались ему со всѣхъ сторонъ.
Угрюмый юноша на нихъ отвѣта не далъ…
Но въ жизни счастья онъ и радости не вѣдалъ.
Въ могилу раннюю тоска его свела,
И къ людям рѣчь его прощальная была:
„Кто къ Истинѣ идетъ стезею преступленья,
Тому и въ Истинѣ не вѣдать наслажденья!“